С этими словами он слегка поклонился доктору и Пятьдесят-Третьему, собрал свои бумаги и покинул комнату. Доктор сказал:
— Идемте, нам пора, — и поднялся с места.
Пятьдесят-Три неохотно встал и вышел из комнаты вслед за ним. Сопровождаемые охранником, они двинулись обратно. Вместе они шли по тому же самому коридору, который и раньше был бесконечным, а сейчас казался еще длинней.
Наконец они вновь оказались на улице, и Пятьдесят-Три сделал глубокий вдох, впуская в себя энергию и жизнь.
Охранник оставил их, чтобы вернуться на свой пост, а доктор и Пятьдесят-Три продолжили свой путь к довольно унылому серому зданию, которое Пятьдесят-Три мельком видел раньше, но оставил его без внимания. Они вошли в парадную дверь, и служащий за стойкой кратко сообщил:
— Третья слева, — больше он не проявил к ним никакого интереса.
Они подошли к «третьей слева» и оказались в пустынной комнате. Здесь была кровать, стул и маленький столик, на котором Пятьдесят-Три с любопытством заметил большую папку с вытисненной на ней цифрой 53.
— Вот мы и пришли, — сказал доктор. — Теперь у вас есть двадцать четыре часа, в течение которых вы можете обдумать свое решение, после чего я зайду за вами, а там поглядим, что будет. Да, к тому же нам нужно будет подготовить вас к отправке на Землю. Счастливо оставаться!
Доктор повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, оставив за нею Пятьдесят-Третьего, который печально стоял посреди комнаты и нерешительно ощупывал пальцами кипу листов, лежавших в папке под номером 53.
Пятьдесят-Три посмотрел исподлобья на закрытую дверь и заложил руки за спину. Свесив голову на грудь, он все шагал, шагал и шагал по комнате. Час за часом он расхаживал по комнате, а затем, совершенно разбитый, опустился на стул и стал хмуро всматриваться в окно.
— Пятьдесят-Три, да? — пробормотал он, обращаясь к себе. — Номер присвоили, как арестанту. И все из-за одного неверного шага, который мне казался правильным. Зачем мне было жить, если я не чувствовал себя ни мужчиной, ни женщиной?
Он положил свой подбородок на ладони, скрестив под собою ноги. Вся его поза воплощала в себе истинное страдание. Но вдруг он подумал:
— А был ли я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО уверен в том, что поступаю правильно? Возможно, что кое в чем они все-таки правы. Должно быть, тогда я поддался чувству жалости к самому себе, а теперь мне присвоили номер, как какому-нибудь узнику Дартмура,[16] и еще требуют, чтобы я решил, кем мне быть в следующей жизни. Я не знаю, кем хочу быть! Да и какой в этом толк? Видимо, придется мне опять покончить со всем этим.
Он вскочил на ноги и, подойдя к окну, решил, что было бы неплохо прогуляться по парку. Он осторожно толкнул раму. Окно подалось и легко распахнулось. Он шагнул наружу, и ему показалось, что он ступил на невидимую резиновую ленту. Эта лента прогнулась, защищая его от падения, а затем, к его удивлению, спружинила и вернула его обратно в комнату.
— Значит, все-таки узник? — подумал он про себя и опять опустился на стул.
Час за часом он сидел и думал, размышлял, сомневался, пребывая в полной нерешительности.
— Я-то думал, что после смерти попаду прямо на Небо, — сказал он себе и тут же добавил: — Нет, пожалуй, я даже не думал об этом. Я не знал, о чем думать. На моих глазах умерло столько людей, но я ни разу не видел, чтобы кого-то из них покидала душа. Поэтому я решил, что жизнь после смерти и все прочее, о чем так много болтают, — это абсолютная чушь.
Он снова вскочил на ноги и стал ходить по комнате из конца в конец, не переставая думать и неосознанно говорить с собой:
— Помнится, как-то вечером, во время мессы, мы рассуждали об этом, и капитан Бродбриджиз выразил твердую уверенность в том, что когда человек мертв — так он мертв, и все тут. Он говорил, что ему не раз доводилось видеть, как убивали мужчин, женщин, детей и лошадей, но, по его утверждению, он ни разу не видел, чтобы душа исходила из мертвого тела и возносилась к небесам.
Оком своего сознания он вновь обозревал годы своей жизни в Англии в ту пору, когда он был еще школьником, а также то время, когда он был еще кадетом военного училища. Он видел себя новоиспеченным офицером, гордо садящимся на корабль, чтобы отправиться на войну с «голландцами». Он называл буров «датч», поскольку они составляли отдельную этническую группу.[17] Но теперь, оглядываясь назад, он понимал, что буры были обычными фермерами, которые сражались за то, что считали своим правым делом, — за свободу жизненного выбора и за избавление от английского господства.
16
Дартмур — тюрьма, построенная в 1809 первоначально для французских военнопленных в районе Дартмур, в графстве Девоншир. —
17
Буры — голландские колонисты в Южной Африке, а также их отпрыски и потомки. «Датч» [Dutch] по-английски — голландцы. —