А прежде, без людей, туго приходилось. При нем была лишь жена, сгорбленная, болтливая как сорока. Он — сама немота. Когда слово вымолвит — праздник. Родню давно схоронил, был одинок, беден и старателен. Между черными бровями его пролегла горькая борозда. Глаза ушли глубоко, а таился в них беспокойный огонь. Быстрый в гневе, себя в обиду не давал. Если кто завирался, крутить начинал при расчетах, он замахивался тяжелым кулаком. Вполне хватало.
Постепенно прибывали новые жильцы. Магала[2] раздалась вдоль Куцаридского тракта, подошла к самой яме. Бедолаги всякие, железнодорожники, кустари, многодетные каменщики со смазливыми, злыми на язык женами, торговец, открывший корчму у рампы[3], парикмахер, портной — что ни говори, завязалось поселение, нечего теперь опасаться зимнего одиночества.
У глиняных откосов ямы не селился никто. Незаметно шло время. Мало-помалу пустырь с одной стороны застроился. Прямо не узнать. Мазанки, улочки — прибавлялись соседи. И вот он уже среди людей. Перезнакомились — пили вместе в трактире, — сдружились, подсобляли друг другу, как водится среди бедняков, они сходятся легче. Соседи большей частью служили на железной дороге. Григоре здоровался с ними по утрам, когда они торопились на работу, а вечером встречал их у трактирной стойки, чокаясь стопкой цуйки. У них дети мал мала меньше, забот по горло, едва сводят концы с концами. Злоязыкие, за стаканом вина честили весь свет, ссорились по пустякам, но, случись беда у кого, были добры и отзывчивы.
Когда погода портилась, спать ложились рано. Григоре оставался наедине со своей бабой, без собеседников. Разбредались и мусорщики по деревням — подкрепиться, отлежаться, до весны их не увидишь. Аглая собирала в огороде последние овощи. Потом с помощью Григоре запасалась мешком муки и малая[4], десятью — пятнадцатью пудами картошки; вместе закладывали они в бочонок соленья и ждали зимы. Желтели редкие куцаридские акации. Их листва грустно шуршала по вечерам. Пустырь лиловел. Никли сгоревшие травы. Воробьи гроздями падали с вылинявшего неба и рассыпались по полю. Уже и телеги не проезжали. К ноябрю оголялась жухлая осенняя краса. Оставалась лишь бурая, как ржавое железо, полоса бурьяна. Белесое солнце отливало мутным стеклом.
— Идет седая! — говорил он жене.
Ломило в коленях — верный знак: к холодам. Бледные, размытые облака ползли на запад. Знобило. Григоре созывал кур:
— Цып-цып, барышни, идите сюда, к папочке…
Пересчитывал и запирал их в курятнике.
За несколько дней холодало. Небо опускалось на одичалые берега ямы. Пустыня! Григоре слонялся по двору, слушал мелкий, долгий ропот дождей; клонило в сон. Ноябрьскими вечерами тускло светилось окрестное поле. Куцарида замирала бездыханно. Серые дни угасали к пяти пополудни. Солнце желтело пятном и не грело. Выпадала изморозь. И снова шли дожди. Бурьян чернел.
Потом ночи прояснялись. Открывались в небе широкие зеленоватые звездные разводы. С востока вдоль пустого обрыва разгонялся ветер — трепал старые стебли, приминал репейники, взмывал по стернистому склону оврага, мел кирпичную пыль по пустырю. Звенели сухие ветки акаций. Мороз крепчал. Аглая разводила огонь в закопченной чугунной печурке, и каморка прогревалась. Тогда Григоре млел, закуривал трубку, набитую черным злым табаком, и находила на него охота рот открыть, перемолвиться словом.
Потом выпадал снег. Сперва погода хворала, сырела. Мороз слабел, и сеялся мелкий снежок. Назавтра вырастали сугробы и в яме и в поле. Соседние окраины растворялись вдали. Лишь собаки набегали порой, скреблись у двери. Ночью противно и жутко выли, как из преисподней.
Тогда уже не выходили из дому. Григоре принимался вязать метлы. С лета припасал он вишневые прутья. Аглая вымачивала в горшке рогоз, помогала. Старик заворачивался в шерстяную цыганскую душегрейку и замирал на табуретке. Жена кипятила чай, кое-как коротали время. Наступали долгие, бесконечные ночи.
И так до весны.
В одну из ночей Григоре слышал глухой оползень мусора. На крыше халупы таял снег. Старик чувствовал, как бесплодная эта земля стягивалась ко дну ямы, наслаиваясь. Выходил наружу и звал собак. Немедля сбегалась свора. Он глядел на спящую окраину, на промытое небо. Плыли звезды над Куцаридой. Со стороны ямы веяло вешним ветром. Григоре закуривал трубку и ждал зари.