Псы дремали, уткнувшись мордами в лапы.
К утру прорезывались петушиные вскрики. Перекликались через серое поле. Старыми, но еще чуткими ушами старик ловил чьи-то осторожные шаги. На дне ямы мелькали сутулые тени. Псы настораживались, поднимали морды, но не лаяли.
Возвращались воры.
Григоре подносил ко рту руки воронкой и кричал:
— Эй, кто там, эй!
Никакого ответа.
Шли дни за днями; кто умирал, кто свадьбу справлял, в срок наступали праздники, слободская детвора вырастала на его глазах, он помнил и пожар, пожравший десятки домишек, помнил и много такого, от чего до сих пор смех разбирал, потому что жизнь — она всякая и тоже по-своему зрелище…
СВАДЬБА
Спасу не было Стере от бабьего языка: женись, и все тут. Аглая знала его с тех пор, как он с землемером у ямы объявился. Куцарида тогда была почти пустой — лишь горстка лачуг лепилась со стороны Гривицы. Стере подобрал себе местечко, обмыл дельце с землемером, срубил лавчонку, деревянный навес приладил. Потом выставил три бутылки водки, несколько бутылок и бочонок кислого вина. Дня за два сбыл все мусорщикам. Они рады-радешеньки, что питье под рукой. Стере был молод, проворен, правда хмур малость — лишнего слова из него не вытянешь, себе на уме. Работал он за семерых, сам себя обстирывал, ел что придется, лишь бы из бедности выбиться. Здоровяк, все валил на свой горб, не мешкал. Взглядом мог сразить человека. Зубоскалы сторонились его.
Приглянулся он старику Григоре. Огородил парень за год лавчонку частоколом, денежки умножил. Сказывалась торговая выучка.
Старик подсоблял ему — выведал, что он из бедняков, деревенский. С двенадцати лет служил у торговца на улице Липсканы, там и ремеслу подучился. А как до армии дорос, позвал его хозяин и сказал:
— Пусть тебя теперь казна обувает, одевает. Ступай, с миром свыкнись, погляди, каков он с другого боку, а когда вернешься, человека из тебя сделаю!
Так и вышло. Два года отслужил он государству, за прилежание сержанта получил и вернулся к хозяину.
Поднакопил он деньжат на службе, припрятал кое-что — как раз чтоб клочок земли купить на магале, дом поставить да лавку открыть.
Когда решил он уходить от хозяина, господин Панделе Василиу позвал его в покои и подвинул ему стул. Впервые так с ним обращался.
— Сядь и слушай, — сказал он. — Со мной ты в расчете. Получи деньги да смотри теперь сам не плошай! Моей руки над тобой уже не будет. Многие у меня служили. И ума набрались. При встрече и теперь шапку ломят. Про меня говорят: прижимист и крут. Не спорю. Так и положено хозяину быть. Дашь оплеуху-две — ничего. Где хозяин бьет — там слуга растет. Что еще прибавить? Тише едешь, дальше будешь. Да гляди в оба! Кварталы новые строятся — там твой доход. Коль будешь оборотист, деньга деньгу сделает. Пусть другие пьют, гуляют — придет и твой черед. Думаешь, маловато от меня получил за работу? И ты так делай. Слуге руки не протягивай, держи его в узде, разве что дышать дозволяй, не то уважения тебе не видать. Место купи для лавки, приладь вывеску, плати властям положенное и вкалывай! Ты не дурак, малый старательный, я-то знаю. Лишь бы тебе удача выпала! А приспичит — дорогу ко мне знаешь!
Стере поцеловал хозяину руку и ушел.
В ту пору скончался его отец. Пробыл Стере тогда недели две в деревне у своих, пока не схоронили отца и не поделили скудный скарб, оставшийся от покойного. Уезжая, вздохнул облегченно. За долгие годы он отвык от земли, на которой старились и стервенели от непосильной работы его сестрицы. Место его было в другом мире: в городе, где легче деньгу зашибить, но легче и просадить. Заразился он городской жизнью, деревня ему опостылела.
С вокзала Стере направился сразу в примарию. Дорогу знал давно. Поднялся по лестнице, зашел в бюро купли-продажи. Чиновники развернули перед ним на столе лист, где был вычерчен город. Подобрал он себе место, что близ Тарапан, под названием «яма Оату». Там вырастала новая магала. Отправился потом к нотариусу, оформил акты, заплатил за все, осталось одно — поглядеть на купленное место.
Устроился. Трудно было поначалу, пока прохожие дорогу к нему не проторили. Выпивка — чертова приманка. Через неделю, глядишь, стало тесно в корчме — раз она при дороге, как ее обойдешь?
Столковался он с плотником, тот ему полки да стойку приладил. На оставшиеся деньги купил несколько столов и стульев. Потом крашеные доски цветной бумагой застелил, фестончики на ней ножницами вырезал, на веревках подвесил за окном разные бутылки, чтоб видно было, чем он торгует. Вместе с Григоре натаскали они ивовых прутьев, сплели навес над дверью. Летом в тени навеса возницы любили распить бутылку да укрывались собаки от солнца. Приобрел он и лампу у одного клиента — в обмен на бутылку. Теперь по вечерам светлый язычок пламени приманивал людей. Со временем и шоферы повадились в корчму. Они были при деньгах и не жались. Весть о новой корчме облетела всю округу. Дошла она и до олтян[5], что торгуют овощами на соседних окраинах. У Стере добрая цуйка, пей — не пролей. Корчмарь вроде бы честный малый, хотя, бывало, и воды подбавлял. Вино ему поставлял один крестьянин, тоже хмурый молчун. Приезжал он из самой Олтении, ставил во дворе телегу, распрягал лошадей, задавал им корм и молча скатывал бочки на землю. Потом садился на стул и ждал расчета, не проронив ни слова. Тщательно пересчитывал полученные купюры, засовывал их в широкий кожаный пояс и, наконец произнеся: «Ну, дай вам бог», залезал в свою деревянную колыбель и отправлялся в обратный путь.