— А приданое?
— Дам и приданое: шесть простынь из мадаполама, шесть наволочек, кровать, стулья, стол, да что говорить — все, что надобно в доме. Был бы только человек дельный…
Сваха поднялась.
— Ладно, на той неделе приду с ним, сперва пришлю кого-нибудь упредить, чтобы и хозяйка дома была и дочка. Устроим, как водится, смотрины.
Мастер проводил гостью до ворот. По дороге Аглая подумала, что надо было его еще обработать. Дом женщине понравился, и ей не терпелось поскорее женить Стере. Аглая оглянулась. У бочара был просторный двор, обнесенный старым кирпичным забором с железными воротами, как у зажиточных хозяев.
Дорога терялась в грязном снегу. На пустырь тучами слетались вороны, каркали. Они облепляли скользкую, ледяную тропку, выковыривали редкие пучки бурьяна и снова с карканьем поднимались в воздух. Аглая ускорила шаг. На севере небо стянуто стальной полосой. «Снег пойдет», — подумала женщина. За пустырем слышался перестук колес по ухабам Гривицы, протяжный скрип немазаных тележных осей, цокот копыт по мерзлой грязи. Пахло прелой соломой. Женщина почувствовала, как холод пробирается под ее широкие юбки. Вдалеке город зажигал зеленоватые огни.
Аглая увидела забор Стере. Возле ее лачуги залаяли собаки, потом выскочили навстречу, ласкаясь. Григоре отгребал снег, расчищал дорожку к рампе.
— Ну и как? — спросил он.
Только сейчас женщина перевел адух, вошла в лачугу и принялась наскоро рассказывать мужу, что, мол, тесть подходящий и дочку готов выдать замуж, а уж корчмаря-то она уломает.
— Ладно, ладно, — забормотал старик. — А ему-то девка понравится? Чай, не видал он ее.
— Не станет он привередничать, не балованный. За ней целое состояние, чего еще? Была бы с ногами! Так ли, эдак, а человеку потрафим…
Услыхав про это, Стере приободрился. Деньги ему были нужны позарез. Он бы земли прикупил, построил корчму с погребом, чтоб было где бочки держать, да несколько комнат получше, как у людей…
— Хорошо бы, — сказал он.
— Точно!
— Тогда бы я постарался и задумку исполнил, как раз на днях еще здесь наделы купили. Зашевелились. Растет магала.
— А центром магалы станет наша яма, — напыжился Григоре. — Говорил я Аглае: «И что ты понимаешь? Это место с будущим, не хнычь».
— Да, — кивнула женщина. — Авось и нам повезет.
— Повезет, кума Аглаица! Бог даст, положу я кирпич на кирпич, сотку земли куплю и вас не позабуду.
— Не забывай, ведь ты нам как родной!
— Не забуду, целую руку, спасибо и куму Григоре, душевные вы люди!
Улыбка осветила лицо корчмаря. Он приложил руку к печке. На дворе валил снег. Аглая подбросила в огонь сучьев акации.
— Ребенка заведу, чтобы помогал мне, и баста!.. Приучу его к труду и к добру.
— Заведи, заведи, господин Стере, да услышит тебя всевышний!
Одежда Стере пообветшала. За покупками отправились вместе с Аглаей. Обошли Гривицу из конца в конец — баба впереди, он за ней. Здесь другой мир: широкая немощеная улица запружена крестьянскими подводами с высоким холщовым верхом, битком набитыми вениками, эмалированными мисками, стеклянными стаканами, глиняными кружками; подле торговок в длинных юбках клевали носами дети. По дорожным колдобинам тарахтели грузовики.
Широкоплечие возницы честили на чем свет стоит взмыленных коней и яростно хлестали их кнутами. Проносились запыленные машины с перекупщиками, едущими из Гэйешти и Питешти. В кузовах галдели индюки, высовываясь из плетеных корзин, хрюкали связанные веревками свиньи. Шум стоял оглушительный.
Стере с Аглаей осматривали плотные торговые ряды. Каких только лавок здесь не было: скорняжные — с полками, забитыми белыми, серыми и черными каракулевыми шапками; часовой магазинчик; готовая одежда — приказчики зазывали туда с порога, хватали за руку и затаскивали внутрь, громко расхваливая товар; обувщики торговали толстыми ботинками с подковами на подметках; в витринах кондитерских громоздились пирожные с зелеными и оранжевыми фисташками, красовалась леденцовая карамель; табачные киоски; скобяные и мануфактурные лавки…
В дверях толпились крестьяне, приехавшие в город за покупками, и рабочие в замасленной одежде с карбидными лампами в руках, идущие с работы и второпях готовые купить первое, что подвернется под руку. Торговцы окликали прохожих и заманивали их в свои сумрачные лавки. Жуликоватые олтяне, подпоясанные широкими кожаными ремнями, сбывали зимние яблоки, следя за весами из-под насупленных бровей. Крестьяне в тяжелых кожухах прогуливались вдоль магазинов, разглядывали витрины, курили, степенно молчали, как и подобает настоящим хозяевам. От полок глаз не отвести. Стекают, словно радуга, скрепленные кнопками волны разноцветного ситца; скользят блестящие шелка; на деревянных манекенах топорщится одежда; выглядывают туфли, словно рыбы, с загнутыми узкими носами; тут и гвозди, тонкие, как иголки, и толстые, как свечи; конская упряжь и седла с медными звездочками; жареные, душистые кофейные зерна, большие, как тараканы; нарезанный дольками рахат с орехами; апельсины, обернутые в папиросную бумагу; румяные караваи хлеба; стальные ножи с перламутровыми рукоятками; слоеные плацинды[6], бублики, мыло, кульки с мукой; водка, бутылки — все, что надо и не надо.