Ямато-моногатари

так было сложено. Ответ был от сайгу. Он забыт.

А просьба эта оказалась не напрасной. Левый министр, когда он был в чине тюнагона[324], навещал эту даму, семена разрослись, стали ей укрытием[325]. И тогда от сайгу:

Ханадзакари
Хару ва ми ни кому
Тосигири мо
Сэдзу то ифу танэ ва
Оину то ка кику

Пышно цветущую
Весну смотреть прибуду.
Времени неподвластные
Семена, о которых вы говорили,
Уже проросли, слышала я[326].

121

Кавалер, навещавший дочь человека по имени Санэто[327], служившего в чине сёни в управе военного округа:

Фуэтакэ-но
Хито ё мо кими-то
Нэну токи ва
Тигуса-но ковэ-ни
Нэ косо накарурэ

Если хоть одно бамбуковое коленце
Этой флейты с тобою ночь
Не проведет,
Голосом на тысячу ладов
Заплачет[328] —

так сказал. А дама:

Тидзи-но нэ ва
Котоба-но фуки ка
Фуэтакэ-но
Котику-но ковэ мо
Кикоэ конаку ни

324

934—939 гг.

325

Автор хочет сказать, что у этой пары родилось много детей и стали дети их укрытием.

326

Танка приводится в Госэнсю, 15.

327

Личность его неизвестна.

328

В танка обыгрываются омонимы: ё – «ночь» и «коленце бамбука», т.е. «Если хоть одну ночь проведу без тебя, буду плакать на тысячу ладов». Тигуса («тысяча ладов») и хитоё («одна ночь»), а также фуэтакэ – «бамбуковая флейта» и ё – «коленце бамбука» образуют смысловые комплексы энго.