Думаю, что я многое постиг в жизни. Много видел, слышал, работал, о смерти размышлял редко. Два молчаливых существа, с которыми я тесно соприкасался, Доминик и Лариса обладали одной общей чертой. Они словно знали, что каждый из живущих говорит на своем собственном языке. Не можешь договориться с людьми даже из одного с тобой края или выучившись всем иностранным языкам в университете! Доминик проникся равнодушием ко всему и вся и слушал только себя. Лариса спряталась в свой хрупкий улиточный домик, твердо убежденная, что никаких приятных неожиданностей все равно не дождешься.
Атмосфера в консерватории поначалу была холодной, пожалуй, даже более чем холодной. Русские эмигрантки, преподававшие фортепьяно и пение, видели во мне коммуниста. Теоретики держались настороженно, оценивая мой опыт и знания. Амбициозное руководство сформировало мне класс из лучших учеников, набранных из разных классов, что, естественно, обидело старых преподавателей. Не прошло много времени, как я оказался и перед судом. Крикливая и искусная в интриганстве преподавательница пения П. обвинила меня в том, что я присвоил деньги, присылаемые школе Грамбергом, директором пивоваренного завода, ежегодно; эта сумма составляла годовую стипендию для одного ученика. Консерватория сама назначала кандидата. П. утверждала, что деньги Грамберг послал ей, для ее ученика, а я якобы взял деньги, утаив их от администрации. Я потребовал, чтобы дело было вынесено на суд, ибо видел, как стремительно распространяется эта опасная клевета. Председателем педагогического совета консерватории был профессиональный адвокат, который чувствовал себя не менее оскорбленным, чем я. К конверту с деньгами, как выяснилось на суде, я не имел никакого отношения; я лишь на заседании преподавателей выразил пожелание, чтобы стипендия назначалась более объективно, не по симпатиям, а по таланту, что весьма разозлило П., намеревавшуюся забрать стипендию в свой класс. Судья спросил, какое возмещение я требую за нанесенное мне оскорбление, я сказал, что мне достаточно будет извинения тех людей, которые публично распространяли клевету. Вот так быстро закончился этот конфликт, и возникшая было неприязнь в корне пресечена. Постепенно русские стали относиться ко мне менее настороженно, больше интересовались моей работой, и в конце концов первым домом в Белграде, куда я был приглашен в гости, оказался русский дом.
В ту же осень я побывал и на первой сербской славе[5]. Наступил день святого Николы. Классы были полупустые. Это меня рассердило. Я попросил школьного сторожа затопить печь, ибо мне, мол, надо работать. Он так хмуро на меня взглянул, что я спросил, что происходит. У него сегодня слава, ответил он коротко. Тут я все понял. И попросил его пригласить меня — я никогда в жизни еще не был на славе. Он растаял от удовольствия. Вот так первый раз в жизни я попробовал сербскую кутью из пшеницы, варенье, соленые и сладкие пирожные, все в какой-то странной, с моей точки зрения лишенной всякой логики последовательности. Люди приходили, их потчевали, поили кофе, и они уходили, лишь некоторые задерживались подольше, а меня так вообще не хотели отпускать, и я должен был среди немногих самых близких друзей и родных остаться на ужин. С того дня сторож сделался моим самым закадычным другом, я с особым удовольствием встречался с ним по утрам на школьной лестнице. Сербы вообще с самого начала меня поддерживали.
Музыкальную жизнь Белграда тогда представляли несколько хоровых обществ: «Первое белградское хоровое общество», «Академическое хоровое общество», «Обилии», «Еврейское хоровое общество». Существовала опера, директором которой был Стеван Христич, в ней работали композитор Станислав Биничкий, автор первой сербской оперы, композитор Петар Коньович, Милое Милоевич и Манойлович. Тогда еще живы были современники Мокраняца Иосип Маринкович, закончивший Пражскую консерваторию, Божа Йоксимович, тоже учившийся в Праге, и очень деятельный Драгутин Покорни, чех, полковник, руководитель военного оркестра и дирижер оркестра королевской гвардии, который первым в Сербии стал популяризировать симфоническую музыку. В оркестре гвардии и оперы было много чехов, солистами оперы были по преимуществу русские. В городе жило много русских эмигрантов, которым протежировал королевский двор.