Кому первому пришла в голову эта идея, сегодня за давностью лет забыто, но что в тот вечер гостей собралось столько, что кресел за круглым столом гостиной явно недоставало, это сегодня не подлежит сомнению. Поэтому в гостиную из детского сада, где работала Владислава Францевна, принесли низенькие столики и маленькие креслица. Столики уже накрыты, а гости собираются; у каждого, кто сходит, улыбка на лице, но каждый, сохраняя серьезность, садится в предложенное ему хозяином креслице, будь то респектабельный, с пенсне на носу президент академии, или же гвардейского роста Михась Зарецкий, или коренастый Михасик Чарот.
— А моя вы Михасики! А мой ты Сымонка! Кондратка! Володенька!.. Максимка!.. Мирошка!.. Петрусёчки!.. Кузёмка!.. Миколка!.. — это Купала приветствовал двух Михасей — Михася Зарецкого и Михася Чарота, двух Петрусей — Петруся Бровку и Петро Глебку, Сымона Барановых, Кондрата Крапиву, Владимира Дубовку, Максима Лужанина, Евстигнея Мировича, Кузьму Чорного, Миколу Хведаровича. А в гостиную все входили — из академии, университета: профессора Замотин и Вознесенский, Пиотухович и Боричевский (чуть ли не весь авторский состав книги «Янка Купала в литературной критике» 1928 года), Михайло Громыко, Вацлав Ласовский (он возвратился из Праги и сейчас — ученый секретарь академии), Тишка Гартный... Легче перечислить, кого из известных литераторов Минска второй половины двадцатых годов не было на том импровизированном литературном вечере в доме под тополем, чем тех, кто на нем был. Сидел и великий Купала тогда в маленьком креслице за низеньким столиком, и Якуб Колас — щупленькая бородка, светящаяся лысинка, и белый как вунь Эпимах-Шипилло. А надо всеми — Владислава Францевна. В этот вечер она действительно царствовала над всеми в своем доме, как до этого, днем, царствовала над этими же столиками и креслицами в детском саду.
Но почему сидят в маленьких креслицах и не обижаются на свою судьбу и все еще молодые, веселые вчерашние молодняковцы, а сегодняшние возвышенцы, полымянцы, белапповцы 36, и те, которые считаются попутчиками из крестьян и интеллигенции, и вся русская уважаемая профессура, которую позвали Минск, университет, Беларусь зачинать белорусские литературоведение и критику, и те одиночки, которые, изведав потерю Родины, приобрели ее вновь своим отречением от неразумного прошлого? Есть причина! Причина очень важная — трость Купалы. Праздник — сотая монограмма на ней. Так сказать, юбилей трости поэта. В двадцатые годы это было очень модно — трость с монограммами. Но не столько от моды попала трость в руки Купалы, сколько от привычки: детства — из Селищ, юности — из грибных походов в Окопах. А еще из больницы, с марта месяца 1920 года, когда был слишком слаб, чтоб не опереться на ореховый кий.
Кто первым из друзей Купалы прибивал на его трость свою серебряную памятку-монограмму, уже и в тот импровизированный литературный вечер в доме Янки Купалы за давностью лет никто не помнил. Но все знали, что сегодня будет прибита к трости сотая монограмма. И в доме под тополем стояли шум и гомон. Оставалось только секретом, кто тот счастливчик, кто будет этим сотым. Дядька Янка загадочно улыбался. Уже зазвучали тосты, поздравления, а имя сотого оставалось в тайне, и одно место за столиком Купалы, Коласа и президента все еще оставалось свободным. Купала объявил, что именинник опаздывает, а чарки просил наполнять.
Тост Коласа был кратким. В нем объявлялось, что с этого дня Купала возвращается в свою самую радостную стихию, когда на память он знал только один стишок:
Дождик, дождик, лей сильней,
Я поеду на коне.
— Короче, Купала имеет сейчас своего очень надежного коня, — продолжал Колас, — коня, который превзошел все автомобили, и пусть теперь в этом доме каждое утро звучит громкий голос хозяина: «Подайте коня!»
Тишка Гартный — толстогубый, круглые, в черной оправе очки, белый воротничок, вместо галстука черный бантик-бабочка — говорил медленно, плавно, немного в нос, как бы с французским прононсом:
— Замечательная трость. Отменный кий. И главное, ни по чьим спинам не ходит.
Президент Академии наук говорил не только несколько длиннее других, но и более красноречиво:
— Все началось с посоха. Он помог человеку идти дальше, когда устали ноги; он помог достать дальше, чем могли это сделать руки, ибо, став стрелою, полетел. Но он же послужил и отправной точкой полета, так как, изогнувшись, превратился в лук. Но изгибаться только как лук посох не счел для себя большой честью и, выгнувшись так, что оба его конца встретились, стал колесом. И колесо покатилось, закружилось по дороге, по суше, потом подставило свои лопасти воде и стало мельничным колесом; закрутилось в воде, подгребая под себя волны, и вот оно уже пароход. Но что ему суша, что вода? В воздух захотело подняться колесо — к звездам! И выписал посох в воздухе видимое человеческому глазу колесо, сделавшись пропеллером. К звездам возносит нашего Янку дорожный посох, ореховый кий, громко именуемый здесь тростью...
36
Члены литературно-творческих объединений «Маладняк» («Молодняк»), «Узвышша» («Возвышенность»), «Полымя» («Пламя») и БелАПП (Белорусская ассоциация пролетарских писателей и поэтов).