Теперь громче смеются хлопцы, девчата молчат. А кто-то уже развязывает «пророку» глаза и командует: «Подушечку! Подушечку!» — «Гарбуз» 33! Сначала «Гнилой гарбуз»! — хором запротестовала вечеринка.
«Гарбуз» или «Подушечку»?.. «Гарбуз» или «Подушечку»?..
И снова он видит себя молодым, молоденьким — в Селищах. Их семья туда только что переехала, и вот они с Казей выходят за дверь, а Леля, Анця и Геля остаются в хате, в светлице. Так вот, девчата в светлице, и одна из них должна выбрать Яся как своего, а он, чтоб не остаться «гнилым гарбузом», должен догадаться, кто его себе выбрал. Ясь входит в светлицу, и вот он уже не Ясь из Селящей, он и помощник винокура в Яхимовщине, и сотрудник «Нашей нивы», и студент черняевских курсов, и поезжанин; в хате же вовсе уже не его сестренки, а Эмилия из Яхимовщины, пани Мирослава из Дольного Снова, Мария Пеледа, Павлина Меделка, девчата с курсов Черняева, Костка Буйлянка, Владка Станкевичанка. «И кто же из них меня выбрал? — думает Купала. — Кому поклониться, чтоб не ошибиться?!»
Он кланяется Павлине Меделке и чуть не глохнет от голосов: ;
—. Гарбуз гнилой! Гарбуз гнилой!..
— Не выбрала меня, — стонет он тяжело. — Не выбрала...
В глазах его темнеет, темнеет... И вдруг ослепительный свет, он даже заслонился от него рукой. А рядом с Меделкой уже стоит Томаш Гриб — выпрямившийся, гонорливый; точь-в-точь таким он видел его в президиуме в декабре 1917-го. В руках Томаша алебарда. Это как раз она й отсвечивает, слепит. А Павлинка, тоже гонорливая, не говорит — вещает, указывая на алебарду:
— Вот, видишь, солнце! Вот чем вернем Беларусь, вернем славу.
— Какое солнце? — восклицает Купала.
— Зашло солнце, взошел месяц, — слышит он далекий, давний голос Андрюши. И видит, что месяц не золотой, а черный, и с него, как с лезвия серпа, стекает кровь. Купала закрывает глаза, чтобы Не смотреть на все это, но голос Меделки настойчив, настырен:
— Гляди, ты гляди, кто побеждает, кого я полюбила, выбрала. Он сильный, смелый, мужественный... А ты?
В самом деле, кто он? Рядом с Грибом, рядом еще с каким-то головастым, лысым, усатым, размахивающим газетой и поющим:
Янки посвист соловьиный
Превратился в шип змеиный,
Да! — змеиный,
Да! — змеиный...
Но кто это заслоняет и певца, и Гриба, и Меделку? Сам в свитке. Белой-пребелой. И она не слепит — озаряет мягким, приятным светом. И голос у Сама тихий, спокойный, глубинный:
— Что-то будет, ибо еще никогда не бывало, чтобы чего-то да не было...
Но какой же это Сам! Это дядька Амброжик из Мочан.
— Не знают, чего хотят, — говорит дядька Амброжик, глядя в глаза Купале. — А ежели ты знаешь, чего хочешь, а хочешь того, что знаешь, и знаешь, что можешь, тогда ты...
«Кто же тогда ты?» — напряженно думает Купала.
— ...Мудрый человек, — улыбается дядька Амброжик.
— Мудрый?! — вслух удивляется Купала. — Я — мудрый! — хочет он крикнуть вслед Павлинке. — Я тоже собираю белорусское войско! И мой голос — только соловьиный! Да, соловьиный... Да, змеиный... для наших общих врагов... да... общих... да... общ... — Голос Купалы как-то надламывается. Да Павлинка и слушать не хочет, запевает:
— Ой, пойду я лугом, лугом,
Где мой милый пашет плугом...
Но что «плугом», Купала уже не слышит, мелодия уходит куда-то вдаль, и ему кажется, то ли «с другом», то ли «кругом» поет Павлинка. И вот — чудеса! — та же мелодия возвращается. Та же мелодия, да не тот голос:
Что ж ты, милый, грустный ходишь,
На меня взглянуть не хочешь?
На кого это он не хочет взглянуть? Кто это на него обиделся? И за что? Не за то ли, что он выбрал другую? Но здесь обида не советчица, не помощница. Ах, ему вое только снится. Как хорошо. Но и даже во сне он должен ответить. И отвечает — находчиво, той же песней:
— Я с того грущу-печалюсь,
Что с недоброй женкой маюсь.
При этом Купала думает, что вот сейчас, как и в день их свадьбы в Москве, она разозлится, сорвет со своего пальчика обручальное колечко и швырнет его в угол. Колечко покатится, покатится и бог весть куда закатится.
Они станут его искать, но так и не найдут, как в свой первый вечер в Москве. И будет топотать, топотать Владка, как в Вильно, на сцене, в группе Игната Буйницкого. Однако... Однако Владка даже не обижается, шаловливым звоночком звенит ее голос:
— Днем ведь брал, не среди ночи,
Где же были твои очи?
И смеется, заливается Владка, а вокруг нее хоровод. Лица знакомые и незнакомые. Он становится в этот хоровод, подает руки соседкам и, слегка покачиваясь, медленно плывет — словно в воздухе, вовсе не чувствуя ногами земли. А хоровод молодой, веселый, дружный:
33
Тыква
Члены литературного объединения «Молодняк»,
Город в Северной Италии, славившийся в ХУ—XVII веках своим университетом.