На крышу дома клонила ветви черемуха, как невеста, вся в белом весною; в густом посеве черных ягодок, таких заманчивых для снегирей в зимние дни. Красногрудые снегири важно и проворно склевывали дары недавней невесты-черемухи. Перед окнами на улицу и в сад росла сирень, кустистая, высокая. Под навесом сирени стоял, будто испокон веков, топчан, на котором с самой ранней весны, лишь только начинало пригревать солнышко, днями просиживала бабуня (так в доме под тополем называли мать Купалы). Она обычно первой замечала гостя, стоило тому звякнуть щеколдой калитки, ведущей во двор дома под тополем, и была как бы добрым духом, встречавшим здесь каждого.
Застекленная веранда служила одновременно и тем, что в деревне назвали б сенями или чуланом: на стенах здесь висели не только огромные венки-вязанки бокастого золотистого лука, маленькие веночки клювастого розовато-молочного чеснока, но и припасы, которые в деревенских хатах обычно хранятся на чердаке, были здесь же в обвязанных Купалой корзинах. Купала не мог, чтоб у него на веранде не висели пара окороков, полос просоленного сала, ветчины, розовобоких колец свежих колбас. Бывало, коты добирались до копченых лакомств, но чтоб ни одна зловредная муха не смогла даже присесть на душистые лакомые копчености, Купала заворачивал их в двойную марлю или в тонкое льняное полотно. Свое, деревенское, не покупное, а приготовленное дома, вылежавшееся в своей кадушке, крепком рассоле, приправленное перцем, чесноком, шалфеем, кориандром, посыпанное черными можжевеловыми ягодками, насыщенное запахом дубовых листьев, хрена, мяты, зубровки, вишни, смородины, петрушки — все это здесь в большом почете. Кроме домашней колбасы, любили хозяева этого дома свиной рулет из-под пресса, с хрустящими на зубах ушными хрящиками; любили разваристую, да чтоб только из печи, да чтоб пар до потолка, насыпанную в глиняную миску с верхом картошку; любили мачанку — и еще скворчащую на сковороде верещаку, и более почтенное молчаливо-густое тыцкало 34; драник или блин скручивай трубочкой и макай в эту вкуснотищу!
Но больше всего любили в этом доме гостя.
И что за белорусское застолье, и что за угощенье, коли нет в нем принуждения: все на столе в избытке, а есть никто не заставляет?! Стоило появиться гостю, и как бы из всех углов и щелей дома выползал этот самый белорусский прыму́с — хлебосольное принуждение. Просим к обеду — на веселую беседу! Ешьте, макайте — лучшего не ожидайте! Блин не клин — брюхо не расколет! Хоть с перцем, хоть без перца — только бы от всего сердца! И гость был доволен, усердствовал, ведь дорого не винцо, а словцо; и он никогда не оставлял на дне винца — злости, ибо лучше животом стол отпихнуть, чем не уважать гостеприимство хозяина. Гость говорил, наконец, что наелся уже по самое не хочу, но хозяин не успокаивался.
И пока прозвучит то, еще далекое заполночное: «Спасибо этому дому, а мы пойдем к другому!», и ответное хозяев: «Вы уж извините, если что не так...» — все новые и новые шутки и веселые тосты звучат за хлебосольным столом дома под тополем.
Самым дорогим гостем в доме под тополем был Якуб Колас, которого Купала полюбил всей душой еще с первой встречи в Смольне — на Николаевщине. «А я колосок под голову, — успокаивал он тогда мать Коласа, что ему жестко не будет на горохе в пуне, — полосочек под голову, и спи себе до утра!..»
Судьба их обоих в новом, советском Минске складывалась и похоже и непохоже: литературная, общественная — похоже, семейным укладом — нет. Не мог же Колас, ставший к концу двадцатых годов отцом троих сыновей, объявить в своем доме принцип открытых дверей: дети требовали внимания, их надо растить. Тут и люльки, и пеленки, и миски — не очень-то пригласишь компанию. К тому же Колас писал не стихи, как Янка Купала, а вещи крупные. Их надо высидеть. В 1923 году он заканчивал «Новую землю» — 10 954 строки, в 1925 году — «Сымона-музыканта» — третий вариант объемом в 7632 строки. В 1922, 1926, 1927 годах вышли три повести Коласа, десятки рассказов, как черный рабочий вол сидел Колас за столом. «Это тебе не стишки цедить по строчке, Яночка, помахивая тросточкой или развалившись на диване!» — вздыхал обычно Якуб и садился с утра за стол; недовольно ерзал, раздражаясь, когда приходил неожиданный гость днем, ерзал в кресле и вечером, если гость задерживался позже девяти — режим у дядьки Якуба был суровым: в девять — спать. Вставал он рано, по-крестьянски, вместе с солнцем.
34