Тут, сразу в полный голос, вступил в песню и Иван Васильевич:
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Поход русского купеческого каравана на юг, по левому берегу реки Иртыш, да в зимнее время, получился совсем чёрным.
Сначала от Атбасара строго на север по широченной сакме, натоптанной за тысячу лет, пошли ходко. Под ногами хлюпала только редкая грязь. Да и дерева для костров хватало. А вот на древней горной возвышенности Кокше-Тау, разрушенной солнцем, ветрами и временем, Караван-баши велел поворачивать на восток:
— На этих камнях мы следа не оставим.
Повернули на восток. И сразу попали на старый, давно нехоженый путь.
— Солончак сожрал хорошую дорогу, — пояснил Караван-баши. — Но нам по ней надо идти. Другого пути нет.
Куда денешься? Так, по подмерзающему солончаку, шли десять дней! Верблюды шагали хорошо, без заминок, а вот кони... Кони стали упрямиться. Им каждый вечер требовалась хорошая вода, то есть чистая, несолёная. А где её взять, когда кругом одни солёные и гиблые озёра? Проня орал:
— Загубим конематок, какого лешего нам тогда идти дальше? — орал, а сам бегал с кожаными вёдрами по окрестностям, искал пресную воду. И ведь находил! Её от росы да от первых снежинок, да если искать с умом, достаточно собиралось в подмерзающих канавках и ложбинках.
Степь стала показывать свой норов, когда, по словам Караван-баши, оставалось четыре перехода до края соснового леса. Тот лес уходил к Алтайским горам, переваливал через них, и уже совсем к северу перерастал в тайгу.
— Нам бы побыстрее к тому лесу, — говорил Бусыга, кивком головы показывая на Бео Гурга, стонущего в бессознательном теле. — Чернеет у Книжника рука... Антонов огонь. Лекарства кончились, а болезнь разгорается. Плохо...
А однажды ночью пронеслась над степью отчаянная пурга, и поутру весь караван оказался засыпан толстым слоем снега. Проня всё утро радовался снегу, что не надо искать воду — вон, бери хоть лопатами!
— Восемнадцать коней, четыре стельных конематки и пятьдесят верблюдов, конечно, без водопоя не останутся, — согласился на Пронину радость Караван-баши. — Но останутся они без корма! К полудню на степь упадёт джут!
И точно. К полудню снег продолжал падать, но на самой земле образовалась толстая ледяная корка. Верблюды без травы терпели, им и снег пока не требовался, а кони стали пробивать лёд до прошлогодней травы. В кровь разбили копыта, а до травы не добрались. Джут. Погибель скотине.
На второе утро природа наслала на караван метель. Руку вытянешь — в белом мраке её не видно. Караван-баши бегал среди метели с острым ножом, рассупонивал упряжь, освобождал коней.
— Ты чего? — накинулся на него Бусыга.
— Телеги цепляй за верблюдов, а коней вяжи на длинную верёвку! Конематок не трожь, они сами пойдут. Живее, живее, карай баккаар![99]
Кое-как сладили. Топорная, неуклюжая упряжь охомутала верблюдов и они, бедные, с провисшими горбами, кроме поклажи на Спине поволокли за собой ещё и гружёные телеги. Понимали громадные животины, что сейчас падать и лежать — смерть вызывать. Орали протестно, но шли. Кони без тележного привяза оживились, даже забегали на длинных свайках из вожжей за конематками. Конематки лягались, отгоняли ретивых, но уже сильно отощавших скакунов.
А метель молола и молола. Ту повозку, в которой везли Книжника, оставили при конской тяге. Её тянули две молодые сильные кобылицы. Проня Смолянов на ходу развязал тесёмки крытой шкурами повозки, залез к Книжнику в воняющую тьму. Тот, укутанный в шубы, стонал, дышал быстро, от него несло жаром. Проня, тайком на груди нагревший в кружке снега, плеснул туда чачи и дал Книжнику выпить холодное питьё.
Бео Гург на миг пришёл в себя, прошептал:
— Спасибо... Извинись перед нашими, что так оно вышло. Берегите Караван-баши. У него опыт есть, он вас доведёт... — глаза Книжника закатились под лоб, он опять часто-часто задышал.
Проня вылетел из повозки, налетел на Караван-баши:
— Веди к людям, к людям веди! Слышишь? Книжник отходит...
— К людям и веду. — Караван-баши склонился с высокого верблюда к Проне, внезапно заорал: — Не путайся под ногами! Иди на место! Работай!..
Метель кончилась через день, неожиданно. Верблюды вдруг разом все вместе повернули к северу и, не слушаясь ударов острых палок, ходко пошли туда. Караван-баши привстал в седле, долго нюхал воздух, потом сообщил: