— Верный выстрел! — обрадовался Проня. — Просто царский!
Бусыга уже упёр хвостовик второй стрелы в тетиву, резко повёл лук в сторону кочевников, выпустил стрелу — и тут же с головы конника, под коня которого упал беркут, слетела малахайная шапка.
— Э! — крикнул Бусыга, подготовив к бою третью стрелу. — Стрелы мои мне сюда неси, киркожак![104]
Степные люди загалдели, развернули коней и умчались от озера в сторону далёких гор. Шапку они так и не подобрали.
— Ведь войско сейчас приведут, не отобьёмся, — посочувствовал Бусыге Проня. — Стрел не хватит.
Бусыга собрал использованные стрелы, сунул их в саадак, заправил сброшенный чужой малахай за пояс, велел своему верблюду лечь, уселся между горбов. Тогда и ответил:
— Половину пути до Индии прошли. Повороту не бывать, значит, будем биться! — а сам смутно думал, что биться уже и сил нет.
По сказкам выходило, что этот самый Китай — ну прямо сказочная страна, тут на каждом шагу еда кучами, а пива — хоть залейся. «Пива бы, пива! — мечтал Бусыга. — И упасть бы поспать, не вполглаза, а просто бревном. Надолго и недвижно».
Проня подобрал убитого беркута, сунул в сумку и пожелал сам себе, чтобы такую красивую птицу они убили не зря. Выпить бы... Как-то сумрачно стало в их караване после тяготной зимней дороги. Вон и Книжник, всегда знающий злую шутку под любой случай, после потери половины своей руки стал тихим и как бы набожным. Уйдёт в сторону и что-то там вертит, что-то трёт, что-то вроде скребёт. Потом отрежет кусок старой кошмы и опять трёт. Бога себе выделывает, поди.
Такое случалось и по Прониной жизни. Иные купцы на дальнем пути мутнели разумом и, чтобы удержать сознание в равновесии, кто вдруг начинал песни петь, кто кидался на свой же острый нож, а кто и вообще — на своих же товарищей. Вон, опять Книжник сел на камень, ото всех отвернулся, чего-то там трёт куском кошмы...
Проня тихо, на кончиках сапог, подкрался к спине сидевшего на камне Книжника, внезапно заглянул тому через плечо. Увидел, заорал, метнулся назад, споткнулся о камень и больно резнулся затылком о твёрдую землю. Книжник полировал кошмой большой, размером с гусиное яйцо, кусок янтаря. А в том янтаре сидело и пялило выпуклые глаза такое чудище... да с когтистыми лапами...
Книжник хохотнул, спрятал янтарное яйцо с чудовищем в карман халата, проговорил мимо Прони, в волны большого, серого озера Нор Зайсан:
— Эх, Проня! Знал бы ты, что этакое чудовище, только величиной вон с ту гору, в этих местах было Богом. А может, и до сих пор есть ихний Бог!
— Богов развелось! — Проня поднялся, отвернулся спрятать смущение от негаданного испуга. — Один в воде живёт, другой в янтарном яйце... Третий, поди же ты, облаками от нас прикрылся. Пошли, поесть бы надо. А то скоро налетят на нас... молящиеся этому дракону!
На третий день стоянки русских купцов на южном берегу озера Нор Зайсан стало ясно, почему окрест не видно ни людей, ни скота. Они ещё не пришли.
А теперь пришли. И много.
Русские купцы выставили свои двадцать потрёпанных телег в полукруг, в курень, на крутом мыску озера, чтобы и к воде доступ был и к деревьям. Огородились ещё тюками с товаром. Проня плотно зарядил обе пищали. Огуляных лошадей привязали внутри, а верблюдов пустили пастись просто так, за куренём... Караван-баши поднял свой зелёный флаг с Грифоном, а Проня привязал к толстой оглобле круг с нарисованной головой Водяного Бога.
— А московского флага у нас нет. — Книжник глядел, как к озеру с двух сторон неспешно идут отары баранов и косяки кобылиц. А прямо в лоб на русский лагерь плотной, боевой десятирядной лентой надвигаются конники с изготовленными к бою пиками.
— Э! — махнул Книжнику Караван-баши. — Ты, Волк, разве забыл, откуда мы пришли на Великие равнины Итиля?[105] Какое полотно там, на Востоке, служило знаком единения для всех земель? А для остальных — смертью?
— Бар намайсол![106] — согласился Книжник. — Я всё покрашу, у меня же все краски есть! Только нужен для покрасочного дела злой обряд. Ты, Му Аль Кем такого обряда в своей вере не помнишь?
А воины уже подняли к небу длинные шесты с жёлтыми, бренчащими колокольцами поверху, чуть пониже колокольцев мотались по ветру привязанные конские хвосты — знак битвы. В центре боевого строя сидел на высокой тележке, под круглой крышей, толстый человек и что-то кричал тонким голосом сгрудившимся возле него.
К Бео Гургу подошёл Проня с большим горшком. Показал, что внутри. Внутри там лежал мёртвый беркут. Тогда Бео Гург сыпнул в горшок половину горсти яркой краски и вышел из-за ограды куреня. Караван-баши подошёл к нему с другой стороны с куском белой материи и на виду чужого войска засунул один конец ткани в горшок, а потом налил туда воды...