— Теперь давай сюда бумаги! — потребовал контайша, когда последняя русская монета исчезла в подкладе его шапки.
Проня тут же опростал футляр из кожи, в котором хранились письма великого государя всея Руси к эмиру Бухарскому, к императору Китая и к радже царства Бидар. Два листа китайской грамоты Проня протянул контайше.
В ворота крепости въехала повозка. Там сидели те, кого вызвал контайша. Вот тут Бео Гург не удержался и выругался на средиземноморский грязный лад. В повозке рядом со стариком китайской наружности сидел и правил лошадёнками вполне сытый и довольный... европейский человек в сутане католического попа!
Вот эта католическая зараза чуть было не сорвала весь жестокий и мучительный путь русского каравана.
— А! — заорал пастор Дрюк, когда прочитал в бумагах, что караван везёт сто пудов янтаря и столько же воска. — Желаете составить конкуренцию Святому Престолу на китайской земле, русские свиньи? Свои храмы хотите построить на нашей теперь земле? — орал пастор на смеси западной и южной «мовы», но вполне вразумительно.
— Ну, если сейчас из-под повозки жид вылезет, я за себя не отвечаю, — взбесился Проня. — Я их обоих поставлю вон к той стене и в лохмотья разнесу из пищали.
Бео Гург отмахнулся от Прони, в третий раз начал повторять контайше:
— Мы идём повелением нашего великого государя всея Руси Ивана Васильевича, да не в китайские земли, а в земли индийские, к венценосному другу нашего великого государя всея Руси, к царю города Бидар... Везём ему подарки нашего государя и немного своего товара, чтобы узнать, чем там можно торговать.
— Никакие товары вы там не продадите! — заорал в голос пастор Дрюк. — Это наши торговые пути, и мы на них никого не пускаем.
— А в Индии — тоже ваши пути? — спросил, прикрыв глаза, Караван-баши.
— Ив Индии тоже наши! — опять заорал пастор Дрюк. — Везде наши пути! Мы раньше сюда пришли, мы здесь теперь хозяева!
— Ладно! — Караван-баши то ли сильно устал, то ли, как положено Му Аль Кем, мудрому повелителю на Пути, держал себя в полном спокойствии. — Мы сейчас спросим правду у истинного хозяина этой земли... — Караван-баши перешёл на китайский язык, в котором часто зазвучало: Рустем Дагестан, Кульджа, Байдзын, Хун Чин, Пекин и «Сур, Сур, Рус, Рус»...
Контайша кивал, совсем до щёлочек прикрыв глаза. Слова Караван-баши ему не нравились, но слишком много понимающих людей сидело вокруг. И как раз тех, которые имели прямой путь от уличных ступеней этого Закрытого города к престолу императора Поднебесной империи. А Караван-баши перечислял, как в старое время русские отряды громили здесь китайские города, да какие города они же потом охраняли. Корпус руссов в десять тысяч копий охранял столицу императора. На двести ли[114] в деревнях вокруг Пекина до сих пор бегают дети со светлыми волосами.
Мудрец-китаец, совсем седой и малоподвижный, приехавший вместе с католическим пастором и до сих пор молчавший, в самый разгар словесной перепалки вдруг шевельнулся и показал, что ему надо бы отойти. Проня поддержал старика, провёл его за колодец, за низкую стенку. Старик облегчился, ясными синими глазами впился в синие же глаза Прони и тихо спросил на татарском языке:
— Син мэне аннысан?[115]
У Прони будто щёлкнуло в левом ухе. Он тут же ответил, а что ответил и сам не знал. Но ответил, видать, правильно, ибо много ездил там, где татарский язык имеет силу:
— Ин сэннэ анным, якши тугель…[116]
И пошли они перекидываться словами, из которых в голову Прони ясно попало только то, что тот католический поп — самый главный католик в столице Поднебесной. И всем истинным китайским мудрецам и чиновным людям надоел до колик в животе. Но католик сумел добиться у командующего Западной армией Империи, чтобы товар у русских купцов отобрать — в пользу миссии католической церкви в Китае, а самих купцов — утопить.
— Ну, тогда ему хана! — сообщил китайцу ошарашенный Проня и чиркнул себя большим пальцем по горлу. Но то, что сообщил китайский мудрец, стоило денег. — Ты меня обрадовал, — похвалил китайца Проня. — Теперь я должен тебе бакшиш[117].
— Нет, ты мне должен немного воска. Я знаю волшебный русский воск. Он даст мне силу благочестиво умереть.
Проня кивнул, и они отправились к месту переговоров. Проне никак нельзя было сказать Книжнику по-русски, что их в скором времени ожидает большой грабёж и погибель: тот католический поп русский язык, подлец, знал.