Утро стояло хорошее, тёплое, роса только начала сходить с травы. Июнь месяц, дивная пора.
— За мир и покой — выпьем? — спросил Иван Третий Васильевич у магистра города Нарва, выбранного ганзейскими старшинами воеводой супротив московитов.
— Так. Хорошо, — ответил магистр и стал сдирать с себя кованые латы.
Где-то в отдалении, вроде как на Чудском озере, ухнула пушка, за ней вторая, третья. Потом даны там, далеко, заорали: «Горим, горим, пожар!» Потом всё опять смолкло.
— Татары, вестимо, подожгли шхуны горящими стрелами. Эх, три корабля пропало зазря... — Псковский воевода поморщился на водку, но выпил махом.
— Ещё кораблей себе навоюешь. — Иван Третий подтолкнул в бок Николу Кресало.
Выпив чару водки, нарвский магистр резнул серебряным стаканом об стол и начал заваливаться набок.
— Сурпы ему! Живо! — крикнул холопам Иван Третий.
Кто-то из холопов тут же притащил на деревянном подносе татарскую пиалу с жирным наваром от мяса.
— Пей, магистр, пей, облегчение получишь, — уговаривал нарвского магистра Иван Третий.
Магистр хлебнул жирной сурпы да с луком, солью, да с перцем, ему понравилось. Ещё пару раз хлебнул, сел прямо.
От главных ворот Пскова к шатру выдвинулась делегация псковитян. Попереди хоругвей и иконостасных икон главного храма, что с натугой волокли церковники, шли молодые красивые девчата, пели что-то весёлое, сами себе подтанцовывали, а в руках держали огромный каравай хлеба. На каравае горкой блестела кучка соли.
— Вот чего я люблю, так это девчат и свежий хлеб, только вынутый из печи. — Иван Третий встал поперёд всех своих бояр, первым пошёл навстречу псковскому мирному ходу. Отломил кусок хлеба, макнул в соль, прожевал, потом начал целовать девчат.
Они хохотали, пробовали увернуться, смяли колонну церковников. Те забуркотели совсем не церковными словами.
— Всё! Всё! Похристосовались и разошлись! — рыкнул на церковников великий князь Московский. — Шуйский!
Перед великим князем предстал конюший Шуйский, уже с румянцем на щеках и с запахом весёлого зелья.
— Вон ту поляну видишь? — показал пальцем Иван Третий. — Вот, командуй холопам, чтобы туда перевозили всё добро, чем угостить человек пятьсот: псковичей, ганзейцев да наших, конечно, и татар, если похотят. А нас здесь, возле шатра прикрой стрельцами. Говорить будем. Эти... псковские купцы, Проня и Бусыга... они здесь?
— Здесь, великий князь.
— Книгочеи кремлёвские здесь?
— Привезли. Под немалой охраной.
— Ну, давай, Шуйский, распоряжайся. Я своим делом займусь.
За княжьим столом сели ровно, не по лествичному уставу[30], будто не денежный прогал государства сели обсуждать, а весёлое брачное сватовство.
От псковских купеческих старшин пришёл и долго усаживался Семён Бабский. У него из-за громадности тела голос звучал совсем тонко, как у замужней бабы. Так и прилипла к нему городская кличка — Бабский. Только он да великий князь Московский знали, что этой ночью псковская купеческая община передала конюшему московского князя, Мишке Шуйскому, четыре бочки серебра. Шуйский принял под тремя печатями каждую бочку. На двадцать тысяч рублей серебра в русской, арабской и ганзейской монете пряталось в тех бочках. Мишка Шуйский уже проверил — правильное серебро в бочках оказалось...
От ганзейского купечества подал рескрипт[31] на ведение дел сам магистр города Нарвы. Собственно, за этим столом решали дела только великий князь Московский, магистр города Нарвы и Семён Бабский.
— Я, понятное дело, говорю от всей земли Русской, — сказал в застольную тишину Иван Третий. — Завершальное слово стану тоже я говорить последним. После меня даже мышь не пискнет. Споров уже не будет...
Великий князь и договорить не успел, как на гульбанной поляне вдруг завизжали, в разные стороны побежали люди. К шатру великого князя неслись три татарских всадника, орали:
— Ольгерд, князь Литовский! Ольгерд, князь Литовский!
— Вот те, литвин поганый! — выругался Иван Третий. — Неужли нас обошёл своим войском и сейчас нападёт, сволочь?
Три татарина подскакали к самому шатру, кулями свались с седел, пали в ноги Ивана Третьего. Иван Третий сделал мрачное и презрительное лицо. Татарин, что имел знак тысяцкого на шапке и на правом плече, докончил орущий клич:
— Ольгерд, князь Литовский, оставил нам на поживу три сотни своего войска, а сам, один, ушёл о двуконь в Эстляндию! А большие лодки, с пушками, они горят!
30
Лествица — написана в конце VI века по просьбе Иоанна, игумена Раифского монастыря, представляет собой руководство к совершенствованию. Сочинение относится к разряду аскетической литературы.
31
Рескрипт — в Российской империи с начала XVIII века правовой акт (личное письмо императора), адресованное на имя высокопоставленного лица (обычно члена императорской фамилии, министра, митрополита и т.п.) с выражением ему благодарности, объявлением о награде или возложением на него поручения.