— Как тебе не стыдно? Такой большой парень. Занялся бы лучше чем другим. Читай книги...
Когда мне было пятнадцать лет, я читал запоем. Меня охватила страсть к книгам.
Я много говорил с людьми: со сверстниками и с более старшими, взрослыми. В Саксонском саду у меня были пожилые собеседники. Мной восхищались. Философ.
А разговаривал я только сам с собой, потому что говорить и разговаривать — это не одно и то же.
Мать замечала:
— У этого парня нет гордости. Ему все равно, что он ест, как одевается, с кем играет: с детьми своего круга или какого-то сторожа. Не стыдится играть с малолетками.
Я спрашивал у своих игрушек, у детей и у взрослых: „Кто вы?“ Я не ломал игрушек. Меня не интересовало, почему кукла закрывает глаза, когда лежит. Не механизм, а суть вещи — вещь сама в себе».
Тогда было модно в богатых городских домах салонное воспитание, жестоко высмеянное потом Янушем Корчаком в повести «Дитя салона».
Отец, которого Генрик очень любил, был заговорщицки солидарен с сыном. Домом управляла мать. Дома господствовал матриархат.
Когда Генрику было одиннадцать лет, отец тяжело заболел. Пришлось продать все, чтобы жить. Семья переехала в бедный район Повисля, где был уже совершенно другой мир. Прекратились любимые прогулки с отцом в лодке. Кончилось счастливое беззаботное детство.
Смерть отца тяжким бременем легла на плечи мальчика, ему пришлось заботиться о содержании семьи — бабушки, матери и сестры Анны.
Гольдшмиты поселились в маленькой бедной квартирке, лишенной всех удобств. Чувство сиротства, вызванное потерей отца, глубоко запало в сердце подростка.
Пройдут годы, и это горькое чувство оживет в его произведениях о детях. Детские переживания несчастного сироты показаны в повести «Слава», печатавшейся тогда на русском языке в журнале «Маяк» для детей старшего и среднего возраста. Герой повести, как и сам Генрик, тяжело зарабатывает на хлеб уроками.
Годы юности Генрика проходят в постоянном труде и заботах о хлебе, чтобы помочь матери и сестре. Бабушка к этому времени умерла.
Корчак рассказывает, как тяжело проходили его уроки с ленивыми детьми в богатых семьях. Ему приходилось бывать ежедневно в разных районах Варшавы, не жалеть сил, чтобы не потерять работу и научить чему-то тупых недорослей, которые насмешливо относились к своему несовершеннолетнему учителю.
В те времена школа не воспитывала, а дрессировала. Дрессировка человека и животного проходила однозначно: сначала внушают, а потом приказывают. Под таким давлением дети начинали подчиняться. Воспитания без запугиваний и наказаний не представляли тогда вообще. Учитель драл ученика за уши, порол розгами, а то и проводил над ним настоящую экзекуцию: раскладывал на лавке и бил. Одну из таких экзекуций описал Януш Корчак. Он запомнил ее на всю жизнь.
«Мне было восемь лет, и я ходил в польскую школу. Это была моя первая школа, она и называлась начальной.
Помню, как одного мальчика там наказывали розгами. Его бил учитель чистописания. Только не помню уже, как звали мальчика и как учителя. Кажется, одного Кохом, другого Новацким.
Я тогда сильно испугался. Мне показалось, что когда его выпорют, то непременно схватят и меня. И мне было очень стыдно, ведь мальчика били по голому месту. Это было в классе, при всех, вместо урока по чистописанию.
Я стал презирать и учителя, и ученика. А потом, как только кто-нибудь начинал ругаться и кричать, я весь сжимался от страха, ожидая, что сейчас меня будут бить.
Этот ученик был испорченным мальчиком. Вместо того чтоб намочить губку водой, он взял на нее написал, а потом, смеясь, рассказал детям.
Вошел учитель и попросил вытереть доску. В классе никто не шелохнулся. Тогда учитель сам схватился за губку, и тут раздался хохот. Все знали, чем была смочена губка. За это ученика и пороли розгами.
Помню, недолго ходил я в ту школу. Я был тогда совсем маленьким, а до сих пор вижу это так ясно, словно все только что произошло.
А когда я ходил в гимназию, правда, русскую, там тоже наказывали, хотя и не таскали уже за волосы и не пороли розгами, но учителей мы боялись. После уроков провинившегося запирали в классе. Был еще там и карцер — подвальная тюрьма. Карцер остался с того времени, когда наша гимназия была военным училищем. В карцер сажали за особые проступки».
Наступали новые времена. Изменялись взгляды на жизнь — изменялиcь и методы воспитания. Но это вовсе не значит, что раньше не было ничего хорошего. В четвертой гимназии «на Праге»[7], в которой учился Корчак, преподавал древнюю историю профессор Здеховский. Прощаясь с ним после окончания гимназии, Генрик низко поклонился своему любимому учителю и поцеловал ему руку. Таких преподавателей становилось все больше.