В столице Привислянского края день начинался на два часа позже. Легкие столбы дыма, то голубого, то розового, вились над черепичными крышами, уступами спускавшимися к Висле среди яблоневых и вишневых садов. Варшава утопала в зелени. На высоком и крутом берегу расположилась старинная часть города — Старе Място.
В Варшаве не было тогда ни автомобилей, ни электричества. По улицам Новы Свят и Маршалковской ходила конка. С утра гнали на бойню скот. В конце улицы брали «копытные» за прогон стада.
У Политехнического института имени Николая II дежурил полицейский. На Саксонской площади строился православный собор св. Александра Невского. В большой красивый Саксонский сад, где размещался институт минеральных вод, пускали только господ. Там было гулянье. Сразу за Саксонским садом, между улицами Птася и Ординацка, находилась площадь со странным названием «За Железными Воротами», с высоким флагштоком над морем ларьков и торговых палаток. Там с утра поднимали трехцветный государственный флаг и начиналась торговля. А вечером флаг спускали и торговля прекращалась.
По Аллеям Уяздовским с утра до вечера двигались нарядные экипажи, мчались верхом гусары лейб-гвардии. А совсем недалеко находилось Повисла — район, населенный беспризорными детьми, нищими и преступниками. Ежедневно в полдень сюда въезжала кухня благотворительного общества. Привозили хлеб, щи и гороховый суп. Обед стоил три копейки. Тот, кто подходил со своей тарелкой, получал все бесплатно.
Здесь процветала поножовщина. Иногда появлялся полицейский с казаками, останавливал и обыскивал подозрительных прохожих. Горе тому, у кого находил он нож длиннее ладони. Он тут же приказывал казакам высечь того нагайкой. Вечером сюда боялся кто-либо сунуться. Только Генрик свободно расхаживал по улицам Повисла. Никто его никогда не трогал.
Генрик — студент медицинского факультета. Ему 22 года. Он любит бывать в кафе на улице Нецалой. Сюда сходилась молодежь поспорить. Генрик приходит отдохнуть после занятий.
Объявился новый пророк — Лебон. По рукам ходит его книга о массовом психозе — «Психология толпы». Если верить Лебону, то двадцатый век будет веком безумия, веком магов, которые станут произносить свои речи-заклинания и повелевать толпами, одержимыми той или другой идеей. Идея овладеет темными массами, идея станет религией. Генрик боится ее могущества. Она также требует от человека слепого повиновения, нетерпения к инакомыслию. Чем в таком случае якобинцы в период террора лучше католиков в эпоху инквизиции? Лебон пугает новым средневековьем.
— Ерунда! — не соглашается Генрик. — Средневековье не повторится. Простое совпадение, а Лебон старается его сделать открытием нового века.
Иногда он соглашался с Лебоном. Человек затерялся в толпе, стал ее частью, а в своем культурном развитии ниже средневекового. Его ждет бездуховность.
Тогда еще Генрик не знал, что календарь обманет. Девятнадцатый век кончится не в 1900 году, а в августе 1914 года, когда ранним утром загрохочет артиллерия первой мировой войны. Начнется век мировых войн и революций, теории относительности, атомной энергии, космонавтики, электронных счетных машин.
В чем же было знамение новой эпохи? Дети не хотели жить, как их отцы. У человека появилась надежда, что завтра будет лучше, чем сегодня. Судьба человека — это судьба мира.
Школьным товарищем Генрика был поэт Людвик Станислав Личинский, впоследствии автор декадентских «Галлюцинаций». Генрик только раз пошел на Старе Място, куда его пригласил Личинский. Там собирались декаденты. Он разочаровался в них, его не привлекал мир теней — иллюзорные их образы.
— Если поэт хочет извлекать свет из глубины чужой души, — скажет он Личинскому, — то этот свет он сам должен в себе чувствовать.
Лачинский бил в общественный строй магнатов и фабрикантов. «Стах — сеятель бури», — сказал о нем Вацлав Налковский после выхода в свет «Записок сумасшедшего». Среди декадентов не было еще такого писателя, который так остро критиковал общественные порядки.
В 1900 году Корчак начал сотрудничать с журналом «Шипы», печатал в нем фельетоны и очерки на тему общественного воспитания, которые были изданы в 1905 году отдельной книжкой «Кошалки — Опалки»[8]. В этом же году была написана повесть «Лакей», отрывки из которой публиковались в «Шипаx». Очерки Корчака печатались во всех прогрессивных журналах, выходивших в Варшаве, Кракове, Львове и Вильне.
В 1901 году появились его «Уличные дети» — повесть о беспризорниках. В ней он рассказал о детях, с которыми встречался на Повисле, где учил их и организовывал для них игры.
8
Польский фразеологический оборот, соответствующий русской поговорке: «В огороде бузина, а в Киеве дядька».