Так думал и молодой офицер, врач из Варшавы, отправлявшийся в далекую Маньчжурию, где шла в это время война с японцами.
Могучий медный удар, басистый и певучий, этот дрожащий голос реута — большого колокола на Иване Великом от которого сотрясался воздух, призывал к ранней обедне. Его подхватили колокола бесчисленных московских церквей и монастырей. Москвичи набожно крестились. Торжественный православный благовест вызывал у Генрика совсем иные чувства. С интересом вслушивался он в призывный медный голос греко-восточной церкви, который заставлял задуматься о какой-то новой горячей вере и надежде, наполнявшей и согревавшей души людей. «Ты и убогая, ты и обильная», — вспоминал он слова о России поэта Некрасова.
Потом Казанский вокзал гудел, как разбуженный улей. В общем зале было многолюдно. Народ толпился у входа и слушал монаха.
— Ангел смерти носится над смятенной землей с пылающим факелом в шуйце[11] и с разящим мечом окровавленным в деснице, но лик его и одежды светлы как солнце. То посланец небесной рати, творящий волю небесного вождя. Это не мститель, не бич божий — это само правосудие, — вещал монашек Троице-Сергиевой лавры. — Настанет время — и кто знает, не близко ли оно — когда он заменит свой пылающий факел и меч окровавленный на пальмовую ветвь. Тогда придут на землю мир и народная воля, и возрадуются все от мала до велика.
— Твоими устами да мед пить, — говорили монаху люди и подавали ему милостыню — позеленевшие медяки. — Известно ли тебе, святой отец, что в Греции три каменные урны, посвященные Бахусу, сами собой наполняются вином, а пьяниц нет?
Праздные речи пьяной толпы пугали Генрика страшным призраком кровавой междоусобицы, угрожавшей близкому будущему.
С каждой верстой, удалявшей его от Москвы, убеждался он в этой жестокой правде. На белых от инея заборах висело мерзлое тряпье, серые облака щедро сыпали на него снегом. Черное воронье, с карканьем рассевшись по крышам, стерегло бескрайние снежные просторы. Невеселые думы вызывали черные среди снега остовы печей и дымовых труб, обугленные столбы ворот. На недавних пожарищах выросли теперь высокие сугробы.
— Хоть бы разоряли чужие, а то свои, — с невольной болью отозвалось вдруг в душе молодого врача.
Никто не спорил с такой горячностью, как Корчак, когда заходила речь о социальной несправедливости и человеческих судьбах. К слухам о готовящемся покушении на великого князя он отнесся так, будто оно уже свершилось.
— Кто же преступник и убийца? — только и спросил он Каляева, которого случайно встретил в Москве.
— А почему вы считаете, что убить губернатора — преступление, когда в это время гибнут сотни людей? — ответил тот, холодея лицом.
«...И если бы кто-нибудь свежий со стороны послушал, что говорят, он никогда не понял бы, следует убивать губернатора или нет...
...А через некоторое время знал бы, как и все... что губернатор будет убит и смерть неотвратима»,
— писал Леонид Андреев по этому поводу.
«Мысли были разные, — продолжал он, — и слова были разные, а чувство было одно — огромное, властное, всепроникающее, всепобеждающее чувство... Оно царило торжественно и грозно, и тщетно пытались люди осветить его свечами своего разума. Как будто сам древний, седой закон, смерть карающий смертью, давно уснувший, чуть ли не мертвый в глазах невидящих — открыл свои холодные очи, увидел убитых мужчин, женщин и детей и властно простер свою беспощадную руку над головой убившего».
И отвернулись от убийцы люди и отошли от него.
«...И стал он доступен всем смертям, какие есть на свете: и отовсюду, изо всех темных углов, из поля, из леса, из оврага, двинулись они к человеку... — объяснял Андреев.
Так, вероятно, в далекие, глухие времена, когда были пророки, когда меньше было мыслей и слов и молод был сам грозный закон, за смерть платящий смертью, и звери дружили с человеком, и молния протягивала ему руку — так в те далекие и странные времена становился доступен смертям преступивший: его жалила пчела, и бодал остророгий бык, и камень ждал часа падения своего, чтобы раздробить непокрытую голову; и болезнь терзала его на виду у людей, как шакал терзает падаль; и все стрелы, ломая свой полет, искали черного сердца и опущенных глаз; и реки меняли свое течение, подмывая песок у ног его, и сам владыка-океан бросал на землю свои косматые валы и ревом своим гнал его в пустыню. Тысячи смертей, тысячи могил. ...Тяжкие громады гор ложились на его грудь и в вековом молчании хранили тайну великого возмездия — и само солнце, дающее жизнь всему, с беспечным смехом выжигало его мозг и ласково согревало мух в провалах несчастных глаз его. Давно это было, и молод, как юноша, был великий закон, за смерть платящий смертью...».