В 1908 году Корчак неожиданно изменил медицине. Ему захотелось серьезно служить детям. Два раза он был в летней колонии, организованной благотворительным обществом для детей варшавской бедноты. А кто нужнее им, когда стреляют? Врач или воспитатель? Милосердия врача им было бы недостаточно без постоянной заботы воспитателя. Он и сам осознавал пробелы своего воспитания. Но что толку горевать о прошлом, когда есть настоящее? Боясь вспоминать это прошлое, на которое длинной тенью легла смерть отца, Корчак мечтал облегчить судьбу обездоленных детей. С ними он чувствовал себя свободней, в них была будущая правда. Он все больше времени уделял детям. Они сопровождали его всегда, даже на войне. Вернувшись с русско-японской войны, он все время вспоминал о маленькой китаянке из прифронтовой деревушки, где остановился его военно-полевой госпиталь. Это была четырехлетняя Юнь Янь, которая привязалась к доктору и терпеливо учила его говорить по-китайски.
Когда вода подмывает скалу, которая нависла над ущельем, то достаточно одного толчка, чтобы скала сорвалась вниз. Когда в человеке зреет чувство, которое ищет выхода наружу, то простая случайность может изменить всю его жизнь. Так произошло и с Корчаком.
Однажды его пригласили в детский приют на юбилейный вечер, посвященный памяти Марии Конопницкой, любимой писательницы польских детей. Корчак слушал, как дети бойко читают стихи Конопницкой. Худоба детей ужаснула его. Увядшие, бледные лица, под глазами синие круги. Он почувствовал себя неловко, ему вдруг стало стыдно перед детьми. Он видел, что скрывается за их улыбками: знакомая ему тоска сиротства. И надо было видеть, с какой любовью относились к нему эти дети. Внимательные глаза доктора замечали все, что было у ребенка на душе, чем он болел, о чем думал. Ему стало до боли жаль этих сирот, которые двигались по сцене, как тени, и неудобно чувствовали себя в накрахмаленных платьицах и рубашках, надетых по случаю вечера.
Заведующая прочла скучный доклад о работе приюта и сообщила о решении Варшавского общества помощи детям построить для сирот новый современный дом на улице Крахмальной, в котором будет работать коллектив лучших польских воспитателей.
— Наш приют избавился от старого персонала, — продолжала она. — Эти люди обманывали и обворовывали детей. Теперь в приюте живется хорошо, а будет еще лучше, когда построят дом на Крохмальной. Стефания обещала нам свою помощь. Вот если б и доктор Корчак примкнул к нам...
Стефания оказалась той самой Вильчинской, которая получила образование в Бельгии и Швейцарии и, вернувшись в Польшу, стала работать в детском приюте, несмотря на протесты богатых родителей.
— Я не боюсь никакого труда, не брезгую никакой грязной работой. Мне не страшны ни осуждения родных, ни пересуды знакомых и близких, — заявила Вильчинская.
— А что я буду делать? — спросил ее Корчак.
— Подумайте сами. Я училась педагогике и психологии, а практики у меня нет. Я была бы счастлива, если б вы, доктор, согласились тоже у нас работать.
И Корчак согласился. Так он стал воспитателем в «Доме сирот». Труд, взятый им на себя, был нелегким: вернуть детям украденное детство, превратить холодный дом, называемый приютом, в родной угол.
Доктора Корчака знали и принимали в лучших домах Варшавы. И вдруг неожиданно и непонятно для всех он отказался от дальнейшей карьеры врача и ушел работать в бедный «Дом сирот», ютившийся в монастырской пристройке на улице Франтишканской. Были разные толки, но настоящей причины так никто и не узнал. Мудрость учит, а глупость судит. Подвиг молодого врача, отказавшегося от блестящей карьеры во имя сирот, обратил генеральшу Гильченко в его усердную почитательницу.
В 1912 году на Крохмальной построили красивый четырехэтажный дом. Корчака выбрали директором приюта, предоставив ему свободу действий. Тут и пришла на помощь умному и энергичному врачу воспитательница Стефания Вильчинская. Старый приют пользовался недоброй славой. Они обновили его нравственно и материально: Корчак добился от благотворительного общества большой денежной помощи. Дом на Крохмальной строили по его проекту. Корчак сам руководил строительными работами. Такой дворец для сирот никто еще не строил в Варшаве. Доктор отвел себе келью в мансарде.
Дом красивым фасадом с многочисленными окнами смотрел на дремучие улочки Старой Воли[13] с плачущими ивами. Из широкого окна мансарды открывался вид на рабочий район. А дальше лес, поля с жаворонками в небе. Туда ходил доктор с детьми. Там по черному полю медленно двигались усталые лошади. Крестьяне в белых рубахах гнулись над своими сохами. Дети внимательно всматривались в простую рабочую жизнь народа. Корчак рассказал детям притчу о том, как смерть за мужиком ходила, а тому все помереть было некогда: весной пахал да сеял, осенью урожай собирал, а зимой к весне готовился. Плюнула смерть на него и ходить перестала. Вот и выходит, что человек живет, пока у него дело есть.