Я вел стенограммы пресс-конференций, а Корчак их прочитывал и делал на полях заметки, указывая, что делать дальше.
Когда-нибудь могут спросить: был ли «Малы Пшеглёнд» большим журналом? Какой был у него тираж? Пользовался ли он успехом у читателей? Прежде всего это был необычный журнал. В нем не публиковались рассказы, сказки, стихи. Для этого нужно было, чтобы ребенок обладал особым талантом, а дети писали просто — о себе, о том, что видели и знали. В журнале появлялись письма, заметки, информации, репортажи. Эти публикации также относились к так называемой литературе факта, на которую возрастал читательский спрос. Наш эксперимент удался. Журнал «Малы Пшеглёнд» просуществовал 13 лет — до начала оккупации Польши в 1939 году. Публикации журнала заставляли задуматься и осмыслить некоторые вопросы об отношениях детей и взрослых.
У журнала было несколько тысяч читателей и корреспондентов. Некоторые из корреспондентов выросли потом в крупных журналистов, известных в Польше и за рубежом. Вначале приходилось рассчитывать только на этих, еще не «оперившихся» сотрудников. Именно на них держался журнал. Дети откликались, когда планировались специальные номера, например о спорте или о кино. Каждый мог проявить себя в том или ином жанре. Корреспонденты выезжали в летние детские колонии, вели репортажи с copeвнований. Номера журнала практически создавали сами дети. Среди них были ответственные корреспонденты. Однако министерство просвещения запрещало им сотрудничать с журналом, объясняя это тем, что успех мог вскружить ребенку голову. Несмотря на все трудности журнал существовал. Все это время нам помогал Корчак. Мы вместе с детьми горячо обсуждали разные вопросы, спорили, и наши споры были похожи на игру, и ни один корреспондент не обманул нашего доверия и не подвел журнал. Горько мне теперь, когда я вспоминаю наших маленьких корреспондентов, которых давно уже нет. Я будто окликаю их всех по именам и не слышу ответа. Сколько их погибло во время войны! Больше такого журнала на моей памяти не было.
Мне говорили что я хороший педагог. Но я все взял от Корчака: принципы и организацию работы, они распространялись и на издание журнала, и на ведение занятий с детьми. Но, увы, я не педагог и никогда им не был. У меня не было специального педагогического образования. Я стал учителем по рекомендации Януша Корчака, благодаря его участию в моей судьбе. До встречи с ним я жил на вольных хлебах. Вначале я приходил к Корчаку на два часа, стенографировал его новые повести и уходил домой расшифровывать текст. К тому же я давал уроки по стенографии, писал и печатался.
Прошло два года. И однажды я решил не ходить на Крохмальную и отказаться от секретарства у Корчака. Я не учел другого, что Корчак сам ко мне может прийти.
В тот вечер на меня напала жуткая тоска. Я лежал и думал: «Может, жениться или застрелиться, а может, уехать куда глаза глядят?» И тут в дверь постучали. Вошел Корчак, и я так растерялся, что не мог произнести ни слова.
Корчак спросил, не болен ли я. Забыв о том, что он врач, я буркнул: «Болен».
— Тогда я посмотрю вас, — решительно сказал он и стал меня обследовать. Потом он недоуменно взглянул на меня и спросил:
— Странно, что же у вас за болезнь?
И я рассказал все, что было у меня на душе.
— Теперь у вас есть только одна дорога — идти в монастырь, — серьезно заметил Корчак.
— Как в монастырь? — вырвалось у меня.
— Да так, — продолжал он. — В «Дом сирот». Ведь это по сути одно и то же. У нас, как в монастыре, надо подчиняться общему режиму, правилам — словом, жить по расписанию. Вам надо покончить с вашим беспутным и бесцельным образом жизни и вернуться в университет на юридический факультет.
— Нет, я ни за что туда не вернусь, я ненавижу всю эту сухаристику.
— А что же вас интересует? — полюбопытствовал Корчак.
— Социология.
— Хорошо. Вы будете учиться у профессора Кшивицкого.
— Мне нечем платить за учебу, — признался я.
— Я буду вам платить жалованье за работу в «Доме сирот». Дам вам бесплатно комнату и питание. Так что 150 злотых вам хватит, чтобы заплатить за учебу в университете.
Комната, питание, да еще и 150 злотых жалованья, а после обеда — свободное время. Это было бы счастьем. А занятия у крупнейшего профессора Людвика Кшивицкого в «Свободном польском университете»[16] как раз начинались после обеда. Нет, во все это, что предложил мне Корчак, просто не верилось.