Читатель может согласиться с Корчаком, а может и возразить.
— Как же тогда, — спросит читатель-воспитатель, — противопоставить плохому хорошее, злу добро, если оставить ребенка на муки своего сознания и своей совести? Смотреть, «добру и злу внимая равнодушно», как сказал поэт? О нет! Осина не горит без керосина.
— Нельзя оставить его в одиночестве, — ответит Корчак.
Читатель-воспитатель с удивлением посмотрит на Корчака, только что отрицавшего принцип вмешательства. О, самомнение воспитателя! Оно-то и вызвано преувеличением собственной ответственности за детей и так же мешает становлению характера ребенка, как и грубое вмешательство в его жизнь.
— Дети — это люди, — ответит им Корчак. — А люди не одиноки в своих чувствах, и каждый ищет другого для соучастия в них, чтобы открыться ему, поделиться своими переживаниями. Дети должны доверять своему воспитателю. Это главное. А воспитатель должен знать свое ремесло, должен быть наблюдательным, добрым. Учебников по доброте нет.
— Это уже пошла поэзия, — отмахнется читатель. — Колыбельная песня, и только.
— Поэзия! — неожиданно согласится с ним Корчак. — Но поэзия не средство на сон, а поэзия как средство на пробуждение. Есть даже такая поэма — «Педагогическая». Это «Педагогическая поэма» Макаренко. Primum nоn nосеrе[18] — вспомнит он заповедь врача.
— Приглядывайся и не мешай, — постоянно советовал он Стефании Вильчинской, — потому что не заставишь живого, задиристого Фрелека быть тихим и покорным. Недоверчивый и хмурый Юзек не станет откровенным и чистосердечным. Честолюбивый и упрямый Кубусь не будет ласковым и покладистым.
— А что же будет из них? — обеспокоенно спрашивала Вильчинская.
— То, что может быть, — отвечал Корчак спокойно. — Не скажешь васильку, чтоб он стал пшеничным колосом. Мы не чудотворцы...
Драму человека, брошенного в мир, полный зла, Януш Корчак не отрывал от подлинной, исторической драмы общества.
Проблему человеческой природы рассматривал он в конкретных исторических обстоятельствах, в зависимости от постоянных устремлений конкретной человеческой личности, а потому постоянно мог оказать детям нравственную помощь — духовную поддержку, без которой нет и нравственного самообновления...
Корчак и дети возвращались с Вислы поздно. Местность не разделялась уже на поля и леса, а только на полосы света и темноты.
Дверь деревенской избы была закрыта на засов. Дети не хотели будить хозяев и вместе с Доктором отправлялись спать на сеновал. Ночью в сарае страшно. Луна просунет сквозь щели синие пальцы, сено сухо стреляет в лицо полевыми кузнечиками, и старая ольха, словно допотопное чудовище, чешется о крышу ветвями. Тревожно крикнет ночная птица. Ветер сломает в саду сухую ветку. Дети глубоко зарываются в сено, пропахшее лошадиными мордами. Кубусю снится нагретая солнцем лужайка, а навстречу ябеда Алька машет скакалкой. Над головой, как две бабочки, взлетают смешные косички. Кубусь хватает ее за тонкую, как палка, шею, толкая к однокашникам, игравшим в мяч. Он прижимает Альку к земле и заставляет поклясться, что не будет за ним бегать и подсматривать, чтобы ябедничать доктору Корчаку. Тогда Фрелек перестанет обзывать его девчатником и примет в свою ватагу. Кубусь вприпрыжку несется по веселой лужайке, пытаясь поймать летящий в небе мяч, заброшенный Фрелеком, и просыпается.
На рассвете Фрелек обычно вставал и залезал на крышу сарая, смотрел, как медленно проступало все кругом из глубокой темноты — от желтого песка на берегу Вислы до зубцов далекого леса, где даже днем было сумрачно. Доктор Корчак говорил, что единственным светом там было тусклое мерцание воды в глубоких следах, оставшихся от невиданных зверей на неведомых дорожках.
Ночью Фрелеку снился живой отец, от него пахло Вислой. Перед глазами плыли зеленые и желтые берега, а за бортом широко бежала пенистая вода, перемешанная с небом...
После завтрака все отправились купаться. С реки тянуло прохладой. Оглушительно трещали в траве кузнечики, в кустах тенькали синицы. Вдруг из-за Вислы донесся странный гул, гром не гром, а что-то страшное прокатилось по небу и замерло. Непривычно вздрогнула за холмами усталая земля, словно хотела с себя сбросить темные глыбы, давившие ей грудь. Кузнечики сразу замолкли, и птицы звенеть перестали, и вся природа притихла и насторожилась, словно испугавшись неведомой силы.
— Странно, — говорит детям Корчак, — такого никогда не бывало. Перед грозой кузнечики трещат как ошалелые. А почему же теперь они тревожно утихли, чего испугались, от кого попрятались?