«Что мне делать? — думает профессор Зи. — Призвать людей к согласию — значит показать им новый путь. А они до него не доросли. Не поймут меня. Это выше их понятий. Земля еще молода. Начало всегда болезненно».
Профессор Зи вздохнул и прикрыл глаза. Он приложил астропсихомикрометр к сердцу и стал слушать. На Земле шла война. Бои, пожары, пепелища. Насилие, разруха, смерть. Люди охотнее воевали, чем трудились. Тогда профессор дал психосигнал: «Труд, а не война».
— Труд не унижает, а возвышает, — говорил Корчак. — Покажи, что ты умеешь делать, и я скажу, кто ты.
Труд — школа характера. Корчак воспитывал в детях уменье, честность, самостоятельность, учил доброму отношению друг к другу в процессе труда. Это так важно для того, чтобы, став взрослыми, они могли жить мирно и счастливо.
А на Крохмальной все чаще стали появляться немецкие мальчишки из Гитлерюгенда, носившие ремни с блестящими пряжками, а на рукавах повязки со свастикой. Юные фашисты считали, что тротуар существует для немцев, а пыльная мостовая — для поляков.
Дети долго совещались, как вести себя при встрече с Гитлерюгендом. И Фрелеку пришла в голову мысль создать «Союз Рыцарей Чести», как в повести Корчака «Слава».
— Надо сперва посоветоваться с Доктором, — отозвался Франек, — а он постоянно занят малышами да больными детьми. Только утром можно видеться с ним. Отложим встречу до завтра. А сегодня обсудим устав «Союза».
Дети уединились в мастерской. Совещались долго, а потом пригласили остальных. Утвердили устав «Союза Рыцарей Чести», а лучше «Серче», почти как «сердце». Девизом «Союза» стало слово «Честь». Члены «Серче» выберут руководителя — Верховного судью. Кто вступит в «Союз», тому нельзя бояться.
Вечером Франек, Фрелек и Шимек поднялись наверх, чтобы посмотреть, не будет ли где падать звезда, чтобы можно было загадать желание. Небо над Варшавой было темно-синее, только беззвездное. Фрелек хотел показать созвездие Большого Воза[21], но там сегодня стояло облако.
Особенно любопытны были малыши, но они редко когда показывались во дворе, иногда пугливо жались у подъезда, говорили только шепотом. Ужас как боялись фашистов, и лучше никогда никому их не видеть. На рукаве фашисты носят изображение паука, который сосет человеческую кровь. Говорят, у них один глаз на затылке, а другой на лбу. Может быть, они ходят на руках, а едят ногами. И говорят они как немые, ничего не поймешь, вот и поступают как звери.
Когда становилось страшно, малыши прятались. Вероятно, они предчувствовали эту ужасную встречу со страшными людьми, у которых глаза на затылке.
Все произошло внезапно и неожиданно. Однажды дети вышли из укрытия и услышали чужую речь. К крыльцу приближались немцы. Один из них, вероятно, старший, подошел к старому, чудом уцелевшему каштану и, смеясь, что-то говорил мирно и спокойно, то ли обращаясь к своим спутникам, которые остановились вдруг и вниматeльно слушали начальника, то ли к одинокому дереву, выросшему таким огромным под окнами «Дома сирот». У немца были каштановые волосы, жирный, как у борова, затылок, выбритый до синевы. Ему стоило только обернуться, чтобы увидеть детей, замерших у подъезда. Но, вероятно, он заметил их раньше, чем они думали.
Дети стояли, словно стадо испуганных ягнят, не сводя глав с черной свастики и обнаженных до локтей волосатых рук, которые то опускались, то поднимались. Немец пытался рассмотреть в бинокль верх дома — мансарду Доктора.
— Это фашист! — прошептал Кубусь, стуча зубами от страха.
— Он убьет нас, — сказал Франек и, как мышь, шмыгнул обратно в подъезд, раньше чем фашист повернул к детям голову.
Дети готовы были последовать за Франеком, но тут их остановил сердитый окрик другого немца.
Он говорил по-польски и приказывал детям оставаться на месте. Малыши еще теснее прижались друг к другу. Они едва держались на ногах, но Фрелек шепнул, чтоб они вели себя достойно. А сам он стоял у дверей, молча ожидая, когда с ним заговорят как со старшим.
Только Манюсь, опекаемый им мальчуган, самый младший в компании, не смог удержаться. Губы его вдруг подозрительно задрожали. Он, видно, больше всех испугался, и ему хотелось заплакать.
— He! — закричал он. — Не надо! А-а-а!
Арон и тот не вынес этого душераздирающего крика и разразился судорожными рыданиями.
Фрелек то бледнел, то краснел. Общий плач был заразителен.
Тут рыжий фашист вдруг повернулся к детям, и они застыли от удивления. Глаза у него находились, как у самых обыкновенных людей, спереди и только светились странно, как у волка. Они прямо уставились на детей, которые стояли, повернув к нему лица.