— Juden?[22] — спросил он.
Дети опустили головы.
— Идем, Отто, — сказал тот немец, который обращался к детям по-польски. — Отсюда и начнем эвакуацию.
Дети остались одни. Кубусь дрожал как в лихорадке, и капли холодного пота скатывались с его лба.
— А я кому говорил, что надо смотреть в оба, когда выходишь из дома? — сердито заметил Фрелек дружески обхватив Кубуся за плечи.
Дети ушли со двора. За поворотом улицы затихли чужие шаги. Один каштан старчески шелестел, рассматривая свои ржавые листья, разбросанные по подворью. Ветер растаскивал их и уносил бог весть куда.
Сборы и пожертвования
Корчак попал в Прушкув к вечеру. Неказистый паровозик посапывал у водокачки. Подростки ежились от осеннего холода. Ботинки не грели. Солнце отдавало полям последнее тепло. От станции до ближайшей деревни было далеко. Женщины останавливались, подозрительно и боязливо косясь в их сторону, и долго смотрели им вслед.
Корчак так и продолжал ходить в старой форме, хранившей, может быть, все запахи полей, в которых майору Войска Польского пришлось коротать ночи у дымных костров, лежать под дождями в грязных траншеях, заваленных ранеными. Она напоминала ему о войнах и революциях, в которых он участвовал, чтобы родина была свободной и независимой. В этом мундире Корчак метался теперь по оккупированной земле в поисках средств существования для «Дома сирот». Мундир, помнивший не одно знойное лето и столько же снежных зим, одиноко выделялся в толпе подростков, которые не отставали от него ни на шаг.
Однажды Корчак зашел в богатую фирму, которая производила детские коляски и кроватки. Грубый хохот, доносившийся из кабинета директора, насторожил Корчака. За дверью был Франц Гальдер, «штальхельм»[23] из местных фольксдойчев, собиравших пожертвования для победоносной немецкой армии.
— Ein Reich, ein Volk, ein Führer![24] — объяснял Франц. — Не даст фирма денег — не будет фирмы.
Откинувшись на спинку стула, Корчак прислушивался к голосам, перебивавшим друг друга, и ждал, чем все кончится.
Растерявшийся директор не знал, обидеться ли ему, а если обидеться, то в какой форме выразить обиду, зная, что все равно за нее накажут. Куда сразу девалась его кичливость?
Послышался презрительный смех Франца.
— Ну, как? — спросил он, обрадованный возможностью унизить и наказать зазнавшегося поляка.
— Я подпишу, мы пожертвуем... но почему так много? Если не ошибаюсь, вы требуете половину того, что у нас есть?
Голос директора дрогнул.
— Да, — громко подтвердил фольксдойч. — Поставьте только дату.
После этого директор утратил дар речи.
— Послушайте, панове, — вмешался вошедший хозяин фирмы. — Мы собрались не спорить. Гость пользуется неограниченным правом нашего гостеприимства. Вот сумма, которую я лично предлагаю.
— Это все? — удивился Франц, пряча деньги в карман мундира. — Ну и черт с тобой! — сказал он в сердцах и хлопнул дверью кабинета.
— А вы что здесь делаете? — спросил он, подойдя к Корчаку.
— Я тоже по делу, — отозвался он, открывая дверь в кабинет.
Хозяин фирмы наотрез отказался от пожертвования «Дому сирот» и, выждав момент, не без удовлетворения сказал Корчаку:
— Я за свое добро готов рот разодрать каждому до самых ушей. Потому к моему добру не подступайся! Почему «Дом сирот» в свое время купил кровати у фирмы «Конрад и Ярнушевич», а не у нас?
Януш Корчак улыбнулся:
— Я вам отвечу, почему... В 1911 году мы купили кровати у «Конрада и Ярнушевича», а в 1920 году приобрели их у вас. Я приглашаю вас, зайдите к нам и посмотрите, в каком состоянии находятся кровати, купленные у «Конрада и Ярнушевича» в 1911 году, а в каком — купленные у вас в 1920 году. Может, вам тогда станет ясно, почему «Конрад и Ярнушевич» обанкротились, а вы построили шестиэтажный дом?..
— Не знаю, что было потом, — признавался смущенно Корчак. — Я пришел в себя на улице. Меня, кажется, побили и сбросили с крыльца, но я не помню, как это было.
Ему памятен был и другой случай. Старый, богатый купец криво улыбался сухими губами, когда выслушивал просьбу Корчака.
— А вы любите своих детей? — спросил его купец.
— Да.
— Вы отдали бы их другому? Нет? Ну, так вот и я люблю свои деньги. Каждая сотня мне родное детище.
Корчак понимающе кивнул головой и решил не наносить ущерба родительским чувствам собственника. Он вежливо поднялся с места. Купец догнал его у дверей: