— Вот вам двое моих детей! Держите! — тихо сказал он сунув ему в руку два банкнота.
Действительность была куда серьезнее, чем легенды и анекдоты. Представление о ней дают те немногие документы, какие чудом уцелели во время варшавского восстания. Есть среди них обращение Корчака к братьям-согражданам по случаю трагических обстоятельств, в каких оказались польские сироты. Он призывал поддерживать двухтысячелетние традиции человечества по оказанию помощи детям, осуждал тех, кто живет только ради себя.
«Исключительные условия требуют от нас исключительных чувств, мер, мыслей и поступков, — писал Януш Корчак. — «Дом сирот» мужественно пережил трагическую неделю, семь снарядов и две попытки грабежа, но погибает от отсутствия человеческого сознания, милосердия и помощи. Просим взаймы 2000 злотых. Вернем их раньше, чем вы думаете. Я видел и пережил три войны и три революции. Умею читать карту войны и знаю наперед, чем она кончится».
В конце добавил: «Обижаемся на тех, кто грубо отказывает нам, отвечая:
— Много вас таких, кто просит.
Отказывают нам, которые просят добром, чтобы отдать тем, которые берут силой...»
Желтое поле, будто звездное небо, приняло их в свои мирные просторы. Где-то там, за вечерней зарей, остался тихий Прушкув с небезопасной дорогой на Варшаву.
Было уже поздно, когда Корчак с детьми добрался до деревни. Скоро сделалось совсем темно. В воздухе разносился сладковато-горький запах палой листвы. Местные жители не успели еще привыкнуть к оккупации. Немцы здесь долго не задерживались, боялись партизан, и польский мундир не вызывал ни у кого удивления. Жизнь в монастыре текла своим чередом. Для «Дома сирот» подготовили две подводы картофеля по двадцать пудов. Сельский староста давал лошадей для доставки картофеля в Варшаву.
Корчак наслаждался мирным видом деревни. Времени у него было достаточно, и он не спеша сновал с детьми по тихим сельским улочкам, наполненным дымом и сумерками. Дети радовались тишине, лесу, запаху дымка. В сторожке пахло жирными наваристыми щами. А в горшке варился бигос[25]. Под плитой весело трещали сухие поленья. Пенистые жирные ручейки стекали по стенкам горшка. Детей посадили за стол. Они давно ничего не ели. В монастыре строго соблюдались все посты. А сторожка — не монастырь. Здесь ребята с аппетитом уплетали щи и вареную картошку[26], которая была ароматнее всяких блюд, какие только подавались когда-либо к столу. После ужина дети уснули, свернувшись калачиком у стынущей плиты, где хозяйка щедро постелила им свежей соломы.
Утром мальчишки разводили огонь под монастырскими котлами, размешивали варившуюся гречневую кашу, кололи каменный уголь с золотистыми тонкими прожилками, а монашки чистили картошку.
Кухарку звали сестрой Анной. Это была высокая, худая женщина, носившая на голове большой белый каптырь[27]. Такой же белый фартук делал ее похожей на сестру милосердия. Ее большие голубые глаза, почти всегда неподвижные, смотрели куда-то поверх детских голов. Сестра Анна с сочувствием слушала рассказы детей о немцах, тихо плакала, смахивая с лица слезы, и перебирала темные четки. А потом долго и с отчаянием молилась, глядя на большое темное распятие в углу монастырской кухни. Ее молитвы были сложены лесом, куда ушли ее братья с трофейными автоматами. Она всю жизнь будет помнить лесистый берег под Люблином, взорванный мост, обгорелые печные трубы на снегу. Сухо, как бичи, из-за реки щелкали выстрелы, трещали автоматные очереди. Немцы прочесывали березовую рощу, где между сивыми ольхами долго белели маскхалаты партизан, прикрывавших дорогу, по которой ушли в лес ее братья и не вернулись: так и остались там, словно вошли в стволы берез, отчего березовая роща стала еще белее. Отца застрелили немцы, когда он соскакивал с поезда, увозившего поляков в Германию на тяжелые работы. Мать сгорела в деревне. Анна осталась сиротой.
Корчак слушал Анну потупя голову, ему хотелось что-то сказать ей, утешить ее, но слова не проходили сквозь горло. Он виновато смотрел на нее, хмурился, подавляя горькие чувства. Воспитанники беспокоились за своего Доктора. Синие глаза казались чужими на исхудалом его лице.
Корчак возвращался в Варшаву окружными проселками. Зеленя озимых выметывались и блестели кругом, отливая синевой. Весело чирикали серенькие воробьи, припрыгивая и купая в росе круглые головки или с шумом свертываясь в воздухе в маленькие стайки.
Подводы уже приближались к Варшаве, всего несколько улиц отделяло их от дома. На растопыренных сучьях чернели вороньи стаи. Их голодное, металлическое карканье звенело над крышей полицейского управления.