— Что? Мама еще не пришла? Не могла встать? А где Эва?
Вчера Юзеку дали сладких капель и вскрыли нарыв на ноге, и вовсе не было больно. Славный мальчуган. Скоро его возьмут у Корчака в группу малышей. Корчак спросил, хорошо ли ему здесь. Хорошо, говорит, только плохо без мамы. Вспомнил, как кричал и дергал маму за руку, но она почему-то не слышала и Эва тоже.
Когда по ночам воет сирена и барабанит в окошко дождь, тревога становится невыносимой, как боль. Корчак не помнил, как уснул, укачиваемый шумом деревьев и монотонным постукиванием дождинок в потемневшее окно. Его разбудили выстрелы. Серия из «мейссера» ударила в каменное подворье. Кто-то кричал обезумевшим голосом. Корчак слышал гомон, топот подкованных сапог, немецкую брань и все тот же беспрерывный шум дождя, барабанившего где-то высоко над ним по крыше. Раздались крики о помощи, где-то передвигали по булыжнику какие-то тяжести, и страшно выла сирена в темноте осенней ночи. Хриплый женский голос причитал у подъезда дома.
Корчак вышел в темноту под колючие иголки холодного дождя к людям, толпившимся у крыльца. Кто-то выбежал из подъезда, и прежде чем Корчак успел что-либо рассмотреть, чьи-то руки судорожно обхватили его за шею.
— Доктор, наших детей увозят в гетто! — рыдала воспитательница.
Корчак пытался освободиться от ее рук, но она крепко держала его, дрожа всем телом.
Навстречу Корчаку бежал Фрелек, но кто-то свалил его с ног. Раздался выстрел. Закричали дети. Залаяли немецкие овчарки.
Улица будто сорвалась с места, гитлеровцы загоняли в машины воспитанников «Дома сирот».
На Крохмальной запылали костры. Немцы выносили из библиотеки польские книги и жгли их на глазах у всех. Вдруг кто-то протянул Стефании книжку в знакомом переплете. Это был «Король Матиуш Первый» Януша Корчака с дарственной надписью автора. Она торопливо спрятала книгу на груди под плащом.
— Стефания, слышишь, только что арестовали Корчака и взяли в комендатуру, — сообщила ей Бальбина Гжиб.
На перекрестке, где находилось кафе, было пустынно. Стефания перешла на противоположную сторону улицы и на углу остановилась, спрятавшись в темноте подъезда. Навстречу шли полицейские, заметившие ее и заметно ускорившие шаг...
Когда Корчак пришел в сознание, то увидел себя в той самой приемной, куда приходил уже раз с требованием, чтобы немцы оставили детей на Крохмальной. Во рту было сухо, хотелось пить.
— Как ты себя чувствуешь, господин офицер? — спрашивал его по-немецки знакомый голос, принадлежавший жандармскому офицеру.
Веки отяжелели и не поднимались. Голос доносился откуда-то из глубины, словно из преисподней.
Корчак с трудом открыл глаза и увидел перед собой здоровенную фигуру фольксдойча Франца, которого называли теперь Фрицем. А поляки прозвали его Фриц-Оборотень.
— Твое счастье, еврей, что меня там не было, — сказал он. — Коченел бы сейчас под дождем, как твой дворник.
— Может, мне еще извиниться за то, что я родился на свет?
— А ты думаешь, что все радуются тому, что ты живешь?
В этот момент в комендатуру влетела Вильчинская. Она тотчас бросилась к Корчаку.
— Януш, Януш, что они с тобой сделали? — запричитала Вильчинская.
Фриц-Оборотень приблизился и ловким движением ударил Стефанию в лицо. Она упала, из носа хлынула кровь.
— Ну, а тебе что надо? — заорал он на Корчака.
— Мне к детям надо, — едва сдерживаясь, ответил тот.
— В тюрьму тебя надо! А твоих выродков в гетто! — Фриц даже побагровел от злости. Минуту он стоит неподвижно, как бы раздумывая, что делать дальше, затем направляется к двери.
У выхода Франц-Фриц-Оборотень внезапно остановился и, повернувшись к Корчаку, договорил зловеще спокойным голосом, уже по-польски:
— Тебе будет лучше, если мы никогда больше не встретимся. Ни на этом, ни на том свете. Ты запомни это для себя, Гольдшмит!
Двое автоматчиков послушно козырнули ему, стукнув каблуками. Они оставались с арестованным Корчаком, которого после допроса должны были сопровождать в Павиак — известную в Варшаве гестаповскую тюрьму.
Корчак наклонился над Вильчинской. Рот открыт, она тяжело дышит.
— Ты здесь? — хрипит Стефания, начиная понимать опасность и серьезность положения. Корчак помог ей встать.
— Zurück![28] — бросился к нему немец.
— Raus![29] — кричит другой, показывая Стефании на дверь в коридоре. — Raus!
Корчак просит ее уйти. Шатаясь, она вышла на улицу и медленно побрела к подворью интерната.
Стоит жуткая тишина, только капли дождя падают в лужи, смешиваются с кровью, где лежит тело застреленного дворника, освещенное мутным осенним рассветом.