Вильчинская сжимает кулаки и кричит в улицу, где находится комендатура:
— Мы еще встретимся, Фриц-Оборотень!
Корчака увезли в Павиак. Он провел там несколько тяжелых месяцев, пока Игорь Неверли и другие воспитанники не выкупили его, чуть живого, за крупную сумму, которую дали начальнику тюрьмы. Он возвратился в «Дом сирот» только в конце зимы.
Подпольная варшавская газета сообщала:
«Во время переселения детей из сиротского дома в гетто гитлеровцы избили и заключили в тюрьму на Павиаке Януша Корчака — за сопротивление, оказанное жандармам.
В тот же день погиб дворник Петр Залевский, двадцать лет проработавший в „Доме сирот“. Он кинулся вслед за машинами, наполненными детьми. Гитлеровцы жестоко избили его, а потом пристрелили»[30].
Стена
Все рухнуло. Залевский словно предчувствовал это несчастье. Вернувшись из Гоцлавека, он пошел старыми, знакомыми улочками, чтобы сократить путь до Крохмальной. На улице Хлодной он заметил высокую стену из камня и бетона и, удивленный, остановился. Этой стены раньше здесь не было. Она, должно быть, только что появилась. На земле видны были следы недавних работ. Стена тянулась в глубь района, где с незапамятных времен проживало еврейское население.
В тот же вечер он обо всем рассказал Корчаку. На другой день и сам Корчак, как ни был болен и слаб, отправился на Хлодную, чтобы осмотреть странную стену.
Стена была не закончена, но ясно говорила о своем назначении — отделить еврейские кварталы от остальной части Варшавы. Корчак ничего никому не сказал, боялся паники.
С утра до вечера на стене кипел людской муравейник. Работали узники концлагерей, а немцы их охраняли. Дворник Петр глубже надвигал шапку на глаза и, бормоча что-то себе под нос, старательно скреб метлой мостовую и тротуары. У него был «аусвайс», и он не боялся. Только к вечеру заявлялся он на Крохмальную, чтобы рассказать Корчаку о том, что видел и слышал.
— Немцы строят огромную тюрьму, — сообщил неожиданно Петр.
— А пожалуй, вторую китайскую стену, — убежденно возражал ему Корчак и хмурился.
Петр прикусывал губу, чувствуя, как горькая улыбка раздирает ему рот, но не смущался и рассказывал об опасности, которая угрожала жителям старого варшавского района.
Утром Януш Корчак отправился к Жабинским. Ян Жабинский, бывший директор зоопарка, был самым богатым человеком в оккупированной Варшаве. Он содержал звероферму, выгодно торгуя с немцами пушниной, значительная часть доходов от которой шла на деятельность движения Сопротивления.
Жабинский сразу же спросил Корчака, известно ли ему о намерениях гитлеровцев относительно еврейского населения Варшавы, и, не дав тому проронить ни слова, тотчас сообщил все, что знал сам.
Выслушав Жабинского, Корчак рассмеялся:
— Надо полагать, что немцы из ума выжили, если хотят значительную часть города превратить в тюрьму?
— Не только часть, но и весь город, — возразил он Корчаку. — Она будет покрепче, чем старые стены Павиака, хотя оттуда также нельзя вырваться.
— Тогда и всю страну превратят в тюрьму, — согласился Корчак.
Он все еще не верил, что человек человеку может подготовить такую судьбу. Корчак еще жил старыми понятиями о человеческой чести, о чувствах собственного достоинства.
— Стена ничего не значит, — продолжал он, — мало ли стен в городе. Да разве не видно с первого взгляда, что это оборонительное сооружение? Конечно, у вас есть свой источник информации. Надо еще раз проверить. Не наделать бы паники.
— Крепостные стены после 1939 года могут быть только стенами тюрьмы, — решительно закончил Жабинский. Кроме него не находилось смельчаков, готовых взглянуть правде в глаза.
После разговора с Яном Жабинским Корчак сразу же отправился за «крепостную стену», пытаясь узнать там от самих жителей, что значит эта стена. Но одни сторонились его, другие боялись с ним разговаривать и всем своим видом давали понять, что расспрашивать — значит подвергать себя опасности.
А немцы продолжали воздвигать чудовищную стену.
Залевский ходил хмурый, ни с кем не разговаривал, затем лез «на верх» и убеждал Корчака:
— Ну, господин доктор, что там ни говори, а дело дрянь, всем надо уходить. Быть беде! Пусть многодетные переезжают к нам, а если не к нам, то дальше, где приютиться можно. Нас немцы не тронут, побоятся. О деньгах не думайте, у меня есть, и я все отдам детям.
30
По другим данным, Петр Залевский был только избит; его застрелили во дворе «Дома сирот» в августе 1944 года.