Но гитлеровцы еще более ограничили размеры гетто, и за одной каменной стеной выросла другая. «Дому сирот» снова пришлось эвакуироваться, на этот раз на улицу Сенную, где детям Корчака отвели тесные помещения, совершенно непригодные для жизни. У Корчака уже 200 детей. Сам Януш Корчак жил в изоляторе с больными. Просьбами и увещеваниями, взывая к человечности, он добывал еще кое-как скудные средства для своего «Дома сирот». Но, пожалуй, еще больше усилий пришлось вкладывать в сохранение среди детей лада, порядка, доверия и надежды. «Я знаю детей, — говорил Корчак, — и благодаря этому многое понимаю».
Начало зимы 1941 года напоминало осень. Было тепло. В сочельник, когда наступили сумерки и на небе загорелась первая звезда, Корчак посадил всех детей за стол. Навсегда запомнился им этот вечер. В зале неожиданно засияла праздничными огнями рождественская елка, под которой были разложены подарки от детей Мокотова[37]. Откуда появилась эта елка? Кто привез подарки? Дети улыбались, взрослые плакали при виде радостных малышей. Слабый голубенький лучик светил в окна. Первая рождественская звезда.
Подарки были собраны обществом помощи еврейским детям «Юные друзья Матиуша» в Мокотове. Доставку подарков организовали полковник Армии Крайовой Станислав Шопинский по кличке Абрадт и его отважный помощник Леон Гловацкий — Бартош. Благодаря Бартошу банки с мясными консервами, на которых красовалась надпись «Nur für Deutsche»[38], нередко попадали на стол по ту сторону каменной стены.
На этот раз границу закрытого города пересекла машина для вывозки мусора с «арийской» стороны в гетто. Водитель Олек Качиньский неоднократно провозил под грудами мусора оружие и боеприпасы. Теперь у него была особая миссия. В кузове его машины оказались пачки, красиво перевязанные цветными ленточками.
— Давай! Заваливай! — скомандовал Качиньскому Бартош, покрывая посылки плотным брезентом.
Посыпались древесные опилки, битый кирпич и разный хлам, выброшенный за ненадобностью из квартир.
После загрузки Качиньский погнал свою «мусорщицу», насколько позволила скорость. Его сопровождали Теодор Невядомский и Юзеф Чапский в комбинезонах мусорщиков.
На улице Пулавской Чапский забарабанил по крыше кабины. Машина остановилась у небольшого особнячка.
— Что случилось, Граф? — спросил его Невядомский.
— Обождите, — Чапский, по кличке Граф, сполз с кучи мусора и направился к воротам особнячка.
Через минуту он вернулся, загадочно улыбаясь, с большой елкой на плече. Никто так и не узнал, каким образом он достал такую красивую елку. Он получил ее, вероятно, от Бартоша.
— Что за Рождество без елки? — пробурчал он, залезая обратно в кузов и бережно прижимая к себе зеленое деревце.
У шлагбаума жандарм остановил машину для осмотра груза. Он не стал ее долго задерживать. Ему была знакома эта машина. Олек Качиньский ежедневно курсировал на ней туда и обратно.
У жандарма было праздничное настроение. Фриц был под хмельком и после сытного завтрака. Кобура небрежно свисала у него с ремня.
— Chistbaum?[39] — спросил он, показывая толстым пальцем на елку.
— Да, — быстро ответил Граф, хотя вопрос был обращен к Невядомскому. — Это моя рождественская елка.
— Gut[40].
Машина въехала за громадную серую стену, за «кордон смерти». От нее тянулась мрачная тень в подземелье. Было что-то погребальное в этом сочетании темно-серых тонов. Ужас охватывал каждого, кто въезжал в глубокий, черный, как пасть чудовища, подземный туннель, гулкий и отзывчивый, как эхо.
Улицы гетто были заполнены возбужденной толпой, направлявшейся в сторону базара, где начинался этот известный туннель, соединявший гетто с «арийской» стороной. Это было единственное место, где можно было что-либо купить у спекулянта из-под полы. Гитлеровцы жестоко карали за спекуляцию. Продукты на черном рынке стоили втридорога.
В «Доме сирот» было тихо и спокойно. Старый Доктор с удивлением смотрел на неожиданных гостей. Коробки и ящики с подарками быстро перенесли в небольшой зальчик. Последним гордо вошел туда Граф со своей серебристо-зеленой елкой, которую тотчас же поместили в кадку с песком.