В том последнем 1942 году вышел издаваемый детьми «Еженедельник „Дома сирот“». В заметке «Почему я убираю со столов посуду» Корчак признавался, что старается понять людей, которые удивляются, почему он убирает со столов, когда это может делать кто-нибудь другой. Да, он стар и болен, но продолжает работать: ему надо видеть, как обходятся дети с посудой. Дело, конечно, не в посуде, а в детях. Есть среди них эгоисты, неряхи. Он должен знать, как раздается добавка, кто с кем сидит и... подумать о многом. Потому что во всем, что делает воспитатель, есть особый смысл. Это он, Корчак, не понимает тех, которые за посудой не видят детей, а только посуду, как за деревьями не видят леса.
С мая по август 1942 года пишет Корчак по ночам свой трагический «Дневник» — драму последних месяцев жизни Старого Доктора.
В гетто есть тоже тюрьма. Корчака и здесь арестовали и посадили только за то, что он отказывался носить повязку с шестиконечной звездой.
— Я никогда не буду носить повязку, — заявил он тюремным властям.
Не заступись за Корчака начальник отдела здравоохранения, неизвестно, чем все это кончилось бы. С большим трудом удалось ему освободить Корчака из тюрьмы.
Варшава многократно пыталась спасти Януша Корчака, освободить его из гетто. Не раз присылали ему пропуск на выход из гетто. Корчак был непреклонен.
Поляки, обслуживающие машины санитарной службы, несколько раз предлагали вывезти его потихоньку на «арийскую» сторону. Корчак удивлялся, что можно предлагать нечто подобное, как бросить детей, которых нельзя уже было спасти.
Януш Корчак был скромным человеком и говорил о себе как о воспитателе, который, по мере возможности, только выполняет свои обязанности.
«О его жизни тоже следовало бы писать просто и скромно. Но как трудно избежать громких слов, когда приходится говорить о человеке, который был простым и одновременно великим, — писала о Корчаке исследователь его творчества Алиция Шлензакова. — Великий потому, что служил великой идее: благу ребенка. Истинам, которые провозглашал и которым не изменил и в смертный час — так, как не изменил детям, которых любил...»
Януш Корчак оставил после себя большое творческое наследие: мысли, педагогические советы, художественные произведения. А главное — память о себе как о человеке, который признавался:
«Никому не желаю зла. Не умею. Не знаю, как это делается».
Просто, а вместе с тем неповторимо написал о нем Игорь Неверли:
«Януш Корчак был художником и мыслителем. Был борцом. И был человеком, богатым той необыкновенной человеческой добротой, что даже трудно желать, чтобы был лучше. Жил не для видимости, а с полным, достойным жизни содержанием и умер достойно, став легендой и зовом для живых».
Противостояние
В сочельник 1941 года Неверли разбудил телефон в пять часов утра. Звонили чуть ли не с того света. Тот, кто давно пропал без вести, спросил, может ли зайти, и ничего больше не сказал.
Долго тянулись мучительные часы ожидания, когда приходилось прислушиваться к каждому шороху за окном, волноваться: дойдет ли? А что если наскочит на часового? В это время на улице еще темно, рассветает поздно. А он должен знать, какими улочками пробраться незаметно. Можно пройти у самых домов и заборов, где стоит непроглядная темень. С крыш капает. Пришла первая зимняя оттепель. Снег выпал и растаял. Ничего лучше и не придумаешь. Сердце сжимается при одной мысли, что вдруг придется стрелять у самого дома. Неверли обернулся, услышав за собой приближающиеся шаги, и вынул из кармана руку, только что сжимавшую пистолет.
Это был он — Гарри. Он работал на стройке объекта. Организация АК[41] устроила ему побег из лагеря. Бежать помог случай. Впрочем, Гарри и сам не знал, кто помог. Охранник просто напрашивался на взятку. Разговорившись с Гарри, он показал ему карманный альбом с фотографиями жены и дочерей, которые остались в Эрфурте.
— Помолись за них, — попросил охранник, отпуская Гарри в костел.
Тот кивнул, сунул охраннику все деньги, что у него были, и ушел. Корысть — такая человеческая слабость, посредством которой нередко достигаются любые цели.
В костеле шла католическая месса. Служил сам прелат, монсиньор Брамантини. Обширный костел, переполненный набожными молящимися, вмещал много народа. Орган пел на хорах, вызывая религиозное чувство, рокотал глухо и таинственно, как упрек совести, о которой забыли.