Прелат в белом облачении, в голубоватых облаках фимиама, благословлял паству. Престол под парчовым покрытием, с высоким распятием, убранный яркими живыми цветами, был окружен горящими свечами в старинных подсвечниках.
Когда орган заиграл «Аве, Мария», все встали со своих мест, а к Гарри подошел незнакомец, которого он заметил у входа в костел, и передал ему документы. Медленным, легким шагом шли они потом по аллее, задумчиво склонив головы, будто прогуливались.
В то же утро Гарри оказался у Неверли.
Известие о том, что «Дом сирот» собираются выселить из гетто, очень встревожило Гарри. Да и сам Неверли предчувствовал непоправимую беду.
— Я, может, плохо разбираюсь в немецких порядках, но заметил, — сказал Гарри, — что интерес у немцев к «Дому сирот» Корчака повышается. Детям готовят «сюрприз» — газовую камеру. Надо опередить немцев и вывести детей из гетто.
С каждым днем в Варшаве становилось все тревожнее. На площади, недалеко от кафе с вывеской «Nur für Deutsche», поставили огромную виселицу. Ночью кто-то сорвал вывеску и прибил ее к виселице. Немцы зверствовали вовсю. За домом, где жил Неверли, установили слежку.
Казалось, все замерло в ожидании. Молчали дома, узкие черные балконы, охватывая окна, нависали над улицей. И Корчак невольно вспоминал свое светлое венецианское окно на Крохмальной. Он писал свой «Дневник»:
«Только бы знать, что люди прочтут эти строки так, как они написаны. Что близко сердцу, то понятно уму. Кто-то должен обо всем сказать. Нужна правда исповеди. Это будет не просто дневник, а краткие записи — размышления о том, что было давно и что происходит теперь. Один день иногда стоит жизни. Так уж устроен человек. Ему кажется, что все хорошее проходит быстро, а неприятное тянется бесконечно, как будто нарочно, чтобы усилить страдания. Кошмар недавней облавы в гетто не проходит. Он живет во мне, от него я никак не отделаюсь. Помню глаза детей, так смотрят боль, голод, страх».
Корчак подошел к окну. По голубому небу бродили белые облака, чистые, как снег. В эту минуту хотелось много сказать. Мысли быстро сменяли одна другую, но, как только он брался за перо, выходило не то, что нужно. Корчак думал о том, что жизнь кончилась, и он чувствовал себя все хуже. Но в каждом возрасте есть свои радости и свои горести, и всегда за радость надо платить горьким трудом.
За тонкой перегородкой каморки лежали больные дети. Корчак слышал их дыхание. Его самого бросало в жар, кружилась голова.
Сегодня Корчак вернулся с улицы в странном состоянии, которого и сам не мог понять. Душа была не на месте. Он вдруг не только усомнился в том, что до сих пор считал несомненным, но даже разуверился в самом себе. Так ли он понимал жизнь, как ее следует понимать педагогу, врачу и писателю, и так ли он жил?
И кому нужно то, что делал он? Да никому. Из березы все равно не вырастет дуб, а из лопуха — подсолнух. Он осознал, как развивать в детях качества, заложенные природой. Воспитывать любовью, а не сострадательностью.
Сострадательность — это не любовь. «Европейская цивилизация погибла от сострадательности. Как Греция — от софистов, Рим — от „паразитов“ (прихлебателей за столом оптиматов)».
Розанов был прав:
«Механизм гибели европейской цивилизации заключался в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце злодеи разорвали мир».
Розанов в свое время обратил внимание на то, как осмеивалось и пренебрежительно оскорблялось все доброе, простое, спокойное, попросту добродетельное. Общество своими состраданиями преступникам подготовило почву для будущего геноцида, «разрешило кровь» для блага других. Цель оправдывала средства. Розанов ссылался на героев Достоевского, показывая, как своеволие изменяло человеческую природу.
На улице Корчак вспомнил это место из «Опавших листьев» Василия Розанова и, как ни пытался, не мог возразить русскому писателю, так верно подметившему поведение общества, сочувствовавшего своеволию героя:
«Он зарезал восьмидесятилетнюю бабку и восьмилетнюю внучку. Все молчат. „Не интересно“. Вдруг резчика „мещанин в чуйке“ („Преступление и наказание“) полоснул по морде. Все вскакивают: „он оскорбил лицо человеческое“, он „совершил некультурный акт“»[42].
Пророчество Розанова сбылось. Какой верный инстинкт подсказал ему, что будет дальше? Своеволие одних и сострадательность других приведут к попранию свободы. Цивилизация погибла