На другой день Фальская тайно побывала у Леонии Таненбаум и у председателя «Юденрата»[6] Адама Чернякова. Чернякова гитлеровцы всячески обманывали обещаниями заботиться о сиротских домах и требовали от него подписать бумагу — «согласие» на вывод детей из гетто. Фальская сообщила ему о новых замыслах оккупантов, задумавших это переселение, которое должно закончиться лагерем смерти. Бумагу Черняков все-таки вынужден был подписать. Бороться за судьбу детей у него не хватило сил, и он застрелился. Через несколько дней Фальской передадут от него записку: «От меня требуют, чтобы я собственными руками убивал детей своего народа. Мне ничего не оставалось сделать, как умереть».
Фальская и Жабинский торопились связать гетто с польским движением Сопротивления. Немцы пронюхали об этом и тоже спешили с ликвидацией детских домов.
Корчаку первому предстояло покинуть гетто. Но как улучить момент, чтобы беспрепятственно проникнуть через проклятые ворота? И где безопаснее его поселить? У Жабинских?
Директорская вилла находилась в том самом месте, где и теперь, — на углу улицы Ратушевой. А поблизости не было ни учреждений, ни жилых домов. Служебные домики стояли в глубине парка, довольно далеко от виллы Жабинских. Вокруг простирались 40 гектаров парка, отведенных под огороды. С юга, за забором, тянулась вдоль Вислы линия подъездного пути.
После капитуляции Варшавы в 1939 году гитлеровцы устроили в зоопарке на так называемом Львином острове временный склад оружия, отобранного у поляков. Там стояли часовые. Несмотря на то, что рядом располагался красивый Пражский парк, немцы почему-то постоянно выбирали для прогулок дорожки зоопарка. Дом Жабинских, слегка прикрываемый редким кустарником, был виден отовсюду как на ладони. Большие венецианские окна не занавешивались и только в сумерки заслонялись черной светонепроницаемой бумaгoй, так как был приказ о затемнении города. Днем любой прохожий мог без труда наблюдать за жильцами односемейной двухэтажной виллы. Поэтому никому и в голову не приходило, что здесь, под самым носом у немцев, велась конспиративная работа. Это противоречило бы немецкой логике, а потому за виллой Жабинских никто не наблюдал.
Соблюдение осторожности было первым условием всех жильцов виллы. А сохранить осторожность было трудно: слишком много постороннего люда шаталось у самого дома, а это могло вызвать подозрение у немцев, прежде всего у тех, которые приходили сюда по делу — на звероферму Жабинских...
Противостояние
Дитя салона
Старый четырехэтажный каменный дом на улице Медовой, со времени поселения в нем известного адвоката Юзефа Гольдшмита, был, что называется, открытым, и к нему с утра съезжались местные просители. Распахивались ворота во внутренний двор с красивой часовенкой Матки Боской. В глубокой нише образ польской мадонны освещался скупым светом лампады. Метла дворника ни свет ни заря шаркала по каменным плитам. Дети сторожа поливали свежей водой клумбы с цветами и боязливо обходили ограду часовенки.
Гольдшмиты жили на третьем этаже. В квартире было много комнат и комнатушек. Небольшая передняя, тесно заставленная старой мебелью, старинные напольные часы в углу. Половину квартиры занимала гостиная. Здесь за обеденным столом собиралась вся семья: адвокат Юзеф Гольдшмит и его жена пани Цецилия с детьми — Генриком и Анной, а также бабушка и няня Марья.
За гостиной помещалась детская. Это была веселая уютная комната, где постоянно находились дети. Анна с няней играла в куклы, а Генрик любил стоять у окна: ему нравилось смотреть, как ветер заплетал и расплетал иву, словно пытался размотать серебристо-зеленый клубок.
Здание возвышалось над уличными каштанами и крышами соседних домов. Увитые диким виноградом балконы выходили на другую сторону, где с утра было много солнца.
Семья Гольдшмитов ничем не отличалась от других зажиточных семей того времени. Гольдшмиты были радушны, по-польски гостеприимны. Это отражалось не только на внешнем обиходе их жизни, но и на взглядах. К чести их нужно сказать, что они были достаточно демократичны, чтобы не обижать своих слуг. Но с этими чертами уживалось мещанское чванство. Пани Цецилия держала себя холодно с бедными людьми, хотя и сочувствовала им. Принимаясь за воспитание детей, она, несомненно, должна была иметь кое-какие навыки, кроме умения говорить и думать по-французски, но в основном их заменяла материнская любовь. Она хотела сделать из сына благовоспитанного джентльмена, умеющего держать себя в обществе.