Кто такие террористы? Это мы с вами. Кто создал ИГИЛ1? Такие же, как мы, люди.
У маленького человека Кэндзи Гото, наверное, была жена, может, дети, мама, друзья. Но никому на свете нет до этого дела. «Спи спокойно, мой собрат! Ты последний самурай».
Я смотрела на людей, откуда они? Из Сирии, Афганистана, Ливии, может, из Ирака? Запахло ароматным пловом, но есть не хотелось. Женщины вместе с Алией принесли разовую посуду. «Наверное, кто-то из нашей „армии спасения“ привез ее», — подумала я. Мужчины обступили нас кольцом, кто-то сидел на корточках, кто-то стоял, многие сидели на ящиках. Подошла группа из дальней палатки. Никто не улыбался, все сосредоточенно причмокивали и причитали на своем языке. Рядом с нами сели женщина и мужчина, явно муж и жена, они держались за руки, мужчина со слезами на глазах говорил с Ахмадом, его руки дрожали.
— Я Кифа, — сказала молодая женщина по-английски, — это мой муж Башир. Мы из Сирии.
Все принялись за еду, мы с Дарьей ковыряли пластиковыми вилками в тарелках. Башир удивленно протянул к нам шею и что-то спросил на английском, я не поняла.
— Он спрашивает, почему мы не едим, что, невкусно? — перевела мне дочка.
Я улыбнулась и попробовала еду. Мне показалось, что ничего вкуснее я не ела никогда! В плове было много мяса, специй и сладкий изюм. Да, обстановка не располагала к еде, но мы должны были разделить с ними пищу. Таков обычай.
Импульсивные жесты и разговоры на повышенных тонах мне не мешали. Я все думала и думала о своем.
Телефонный звонок, как обычно, заставил меня подпрыгнуть.
«Игорь, а-а-а, что делать? Что, уже шесть?»
— Привет, я задержусь на часик. Вы в гостинице?
— Да! — на голубом глазу ответила я. — Хорошо, ничего страшного. Пока.
— Пока.
Время было начало шестого. И, к моему великому счастью, все стали прощаться и двигаться к машинам.
На обратной дороге мы застряли в пробке.
Я держала телефон в руке и каждые пару секунд смотрела время. Уже полседьмого. Сердце стучало, как метроном. Звонок, я выронила телефон из рук.
— Аллё, Игорь? — отвечаю я, не зная, что делать и что врать.
— Вы где? Я стучу в дверь. Собака лает.
— Да, мы тут прокатились с Дашей. Мы уже подъезжаем, минуты три осталось, — сказала я, увидев знакомые дома.
Когда нас высадили около нашего переулка, я увидела Гарика в джинсах и черной футболке, он стоял, облокотившись на свою машину, одна рука в кармане, в левой сигарета.
— Привет, где вы были?
Я подумала, что лучше не врать, потому что, как известно, ложь порождает другую ложь, и так без конца.
Мы поднялись к нам, Масик хотел сначала съесть Гарика, потом передумал. Я убрала в мусорку его описанную салфетку и налила свежей воды в миску. Много рассказать я не успела. Игорь меня прервал очень повышенным тоном:
— Ты что, блин, дура совсем, что ли? Ненормальная? Мало того что селишься в этой дыре для эмигрантов, ты еще, как мать Тереза, нелегалов прикармливаешь! Еще ребенка с собой потащила, а если бы вас там убили? Ты не представляешь, как они тут всех достали, гадят там, где живут, весь город засрали, воруют, грабят, насилуют. От их вони дышать нечем!
Я робко прервала этот «фонтан»:
— У тебя что-нибудь украли? Или тебя изнасиловали? Может, ограбили твоего знакомого? — ораторствовала я, постепенно повышая голос. — Может, тебе под дверь эмигрант насрал? Знаешь, милый, у меня на этот счет есть свое мнение!
И меня оборвал хохот Гаспара:
— У тебя своё мнение? У тебя! Смешно, у людей вообще не может быть своего мнения! Не смеши меня, ради бога!
Такой глубокой мысли от парня-модели я уж точно не ожидала. Понятно, что он читал, но читать мало, надо еще понимать книги.
Да, у людей нет своего мнения, от самого рождения до смерти мы являемся одновременно и накопителями, и передатчиками информации. С детства мы видим мир глазами своих родителей, потом глазами друзей, писателей, режиссеров и сценаристов. Средства массовой информации, жизненный опыт и размеры внутреннего мира и понимания вещей формируют наше мнение относительно всего происходящего вокруг. Мнение может меняться, но человеческая особенность поддаваться иллюзиям никогда! Я понимала, что Игорь прав. И от того, что он был прав, я заорала, как потерпевшая.