— Истинно глаголеши!
— Приняли церковь! — Иоанн ласково поглядывал на старовера. — Принимаем и священство, иначе же безначалие, а оное есть зло, как говорит Златоуст. Скажу далее о духовных лицах — о священстве писано у апостолов, в «Кормчей», в «Большом Катехизисе»…
— Постой, попридержи вожжи! — Дмитриев готов был вскинуться над столом. — В правиле пятнадцатом сказано, что всякому человеку подобает учити…
Иоанн усмехнулся.
— Вот чем вы там, в лесах, себя утешаете… Это правило толкует, что учити может только искусный в слове и наставлять только в доме близких, но не в храме!
— А пророк Даниил-то что сказывал?!
— Что сказывал… Ах, ты, брате мой… Что нам следовать стороннему, ветхозаветному. Слова Даниила относятся к библейским временам. При том… израильтяне томились в Вавилонском пленении — Иерусалимский храм разорили халдеи, жрецы были побиты, частью пленены…
— И опять ты меня приклонил! — с досадой поджал губы Дмитриев. — Что там у нас далее — аллилуйя?
Иоанн твердо прихлопнул обеими ладонями столешницу, сказал твердо:
— Опять я тебе толмачу: тройственно возглашать надо! Сим в псальмах хвалим Господа. Тут, Иване, исповедуется таинство Святой Троицы — разумей! А прибавление «Слава Тебе Боже» — это опять же единение Трех Лиц божественных. По разуму Григория Нисского, понимаем и говорим: «Хвалите Бога Отца, хвалите Бога-Сына, хвалите Бога-Духа Святого». Знаю, заволжские старцы стоят за удвоенное аллилуйя. Вспоминают, стало быть, токо два лица Троицы. Не согласуется это с православием.
Дмитриев едва дослушал Иоанна. Через столешницу надвинулся на него.
— А Максим Грек[29] в своем слове писал, что дважды аллилуйя возглашал Игнатий Богоносный…
— Оле! Слукавил Грек! — обрадовался Иоанн тому, что вспомнил разговор об аллилуйе с архимандритом Павлом из Спасского. — Он, Грек-от, прохладен к нашему православию — латинства в нём много. Игнатий жил и пострадал в годах древних. А Максим внедавне, как же он мог беседовать с Богоносным…
— А у латинян, как Грек вещает…
— И тут Грек покривился! У них, у римлян, аллилуйя, как достоверно сказывают, глаголется и трижды, и четырежды, и боле. Помни: наше троичное аллилуйя есть песнопение восточной православной церкви.
Дмитриев долго сидел молча, уставившись глазами в чистую скобленую столешницу. Тёплый свечной свет мягко обливал оплывы его широких плеч под белым холстом рубахи.
Он потер переносицу и задумчиво, скорей себя, спросил:
— Как же теперь всё это изъяснить самому себе, приять…
Иоанн тихо напомнил слова Христа:
— «Блаженны алчущие и жаждучие правды». Думай, пещись о душе. И что вы там слепо в своем Заволжье хватаетесь за слова непросвещенных? Заглядывай в книги и думай — сличай, пора уж! Ну, брате, прости… Меня сон морит, на мельнице уж петух зорю кличет. Лезь на полати, тамо шуба и подушка…
Уже на своей рогознице[30] подумалось Иоанну: а Максима Грека почитать бы не худо…
Роса уже подсыхала, когда они пошли по горе — Дмитриеву захотелось осмотреть пустынь.
Стоял замерень — предзимье. Уже твердела земля, оголёнными стояли старые ветлы и низкие тальники на берегах Саровы и Сатиса. И только сосны за речками всё так же молодо и свежо зеленели под неярким и холодным солнцем.
Хрустели под ногами сосновые шишки и мелкое палочье — Дмитриев осторожно ставил ногу в больших лаптях со сдвоенной подошвой, и это забавляло Иоанна.
— Боишься ноженьку уколоть?
— По такой красе ходим… Вот тут красота неизреченная, весёлая…
— Здесь храму бы стоять… — забывшись, помечтал вслух Иоанн.
Дмитриев резко остановился, минутно замер в себе — слово о церкви подсказало, кто перед ним. Почти зло обронил:
— Мнится мне, что ты никонианин, щепотник? А говорил, будто слово твоё истинно.
— Да не моё! — поднял голос Иоанн. — Напоминал я тебе глаголы Божьи и речения отцов церкви. Я лишь перелагал, а ведь ты душою соглашался, а?!
Дмитриев прямо не ответил. Встал у сосны, огладил её шершавый ствол и тихо признался:
— В недоумении пребываю. Очеса ночью не смыкал долго — в такое ты меня окунул. И сейчас аки бы какой силой связан, и язык мой скован. И хочу сказать противность тебе, а не могу. Ты не волхв?
— Да что ты, милой! Ты в сомнениях… Севодня, завтра в сомнении, а потом придёт и просветление — устрояй себя!
29
Максим Грек. Подлинное имя Грека по рождении Михаил Триволис. Родился около 1470 года. Умер в начале 1556 года, погребен в Троице-Сергиевой лавре.
Обучался в Париже, монах Доминиканского монастыря во Флоренции. В 1504 году навсегда покидает Италию с ее распущенностью нравов, направляется на Афон, принимает православие. В 1515 году по просьбе царя Василия III приезжает в Москву и занимается сверкой русских богослужебных книг с греческими изданиями. Много писал полемических и обличительных работ в защиту православия. Однако не все в Москве поняли и приняли Максима Грека. Его ссылают сперва в Волоколамский монастырь, последние годы Грек доживает в Троице-Сергиевом монастыре. Современники называли его великим учителем и пророком.