— Знаю-ведаю, — воевода соглашался с Иоанном. — Сказал я отцу Василию: обожди малость — уляжется, забудется… Бог — Свое, Мать Божья — Свое в обиду не дадут ни смерду, ни царю!
— Дожили!
— Далее, чур не надо! — во время предостерёг Иоанна Путятин и перевел разговор на то, с чем пришел игумен.
— Давно ли арзамасцы считали, что устрояют твой монастырь на своей земле. Теперь губернии отмежоываны, и пустынь Саровская в тамбовской черте. Обидно… Ну, начну хлопотать, положим… А как скажут: не в ту губернию, князюшка, заехал! Святой отче, тебе тож могут сказать: не много ли похотел?!
— Воньми, князь… Монастырю жить впредь и впредь, учреждение сие общежительное, поселяются у нас ведь те, большей частию, кто на мирскую обочину вытолкан, кто готов своими трудами кормиться, как же без земли?!
— И без милостыны людской, без подаянья…
— Тако, Степан Иванович! Милостыня у православных, это же участие к другому, любовь и к незнаемому человеку. Милосердием народ наш веками от греховной черствости, жадности очищается, у нас ведь Христовым именем в любой и бедной избе за стол посадят!
— То верно! — добрел лицом Путятин.
— И последнее, Степан Иванович… Церковь, монастырь — очаг духовный. Всё преходяще, кроме духовного! Церковь и монастырь человека настоящего соделывают, а это для отечества дороже всево — так я мыслю!
— Учёно, красно говоришь! — князь встал. — Убедил! Пошлю земского писаря, пусть близ твоей пустыни потихоньку сведает о хозяевах земель. А ведь в Темникове мой хороший знакомец — напишу-ка я ему. Ну и сам ты, отче, дерзай. Тебя ведь из приказа, из дома помещика просто так не выгонишь — с жезлом!
Воевода подошёл под благословение, на том и расстались.
Зашёл Иоанн в Введенский, но Афиногена не застал и, выйдя на площадь, вспомнил, что подумывал зайти к архимандриту в Спасский — с кем же «отвести душу» в разговоре!
Обширный монастырский двор пропах яблоками, как и деревянный домок Павла за собором.
Архимандрит кутался в суконную однорядку, пожаловался, что сквозняк «прохватил». В глазах его поблескивал сухой болезненный жар. Но голосом Павел бодр, даже весел. Хвалился:
— В Пустыни и Чернухе прежний неуём раскольничий унял, но не всех ещё обратили к церкви. В Волчихе остатнюю мордву крестили. Отписал о сем митрополиту Стефану в Рязань…
— Зачтётся богоугодное!
— Мне уж никаких зачётов не надобно. Я пустынских и чернухинских от беды отвел. Послышу, власти наступают на старообрядцев круто. А ты чево глазами пасмурен?
— Воевода как горячим варом обдал! Поп Василий приглашал князиньку на освящение нового храма, а Путятин не пошёл — испугался.
— Он на службе, ево дело указы блюсти… — Павел помрачнел. — Царь православный[51] вроде бы, а не верует в чудотворные иконы — это же… Дальше-то и сказать страшно. Он и на монахов ругань поднял, не по нутру ему чёрное Христово воинство… Бродят-де по градам и весям бездельно… Кстати, один бездельный чернец ко мне цидулю мужицкую занёс и на стол выложил. Отогрелся у меня за столом да и признался, что переписывал крамолу — фискалов не остерегался, оставлял листы мирянам для прочтения. На-ка вот…
Иоанн принял сложенную четвертушку бумаги, развернул.
— Убористо написано…
— Вникай.
«…Как его Бог на царство послал, так светлых дней не видали, тяготы на мир, рубли да полтины, да подводы, отдыху нашей братии крестьянству нет… Какой он царь? Он крестьян разорил с домами, мужей наших побрал в солдаты, а нас с детьми осиротил и заставил плакать век… Мироед! Весь мир переел: на него кутилку перевода нет, только переводит добрые головы».
Иоанн отложил истретый, грязноватый уже листок бумаги, побывавший, как видно, во многих руках.
— Что ж, из песни слова не выкинешь — горько жалобится наш оратай…
Умный Павел приложил своё, отмолчаться было неудобно.
— На правду запоров нет!
Ободренный архимандритом, Иоанн посетовал:
— Нет у народа теперь патриарха-заступы, то и терпит он беды. Но что же архиреи наши, ужели нет такова, кто бы глас свой поднял противу нечестия царскова?
Павел насторожился, коротко, хитро взглянул на Иоанна, а потом доверчиво распахнулся в рассказе и дальше:
— Да нет, не оскудели мы в противлении. Помнишь, при Иване Грозном… А патриарх Гермоген в Смутное время. А ныне тож… Или ты забыл Митрофания воронежского. Вначале он близко сошелся с царем, когда тот корабли в Воронеже строить начал. Помогал святитель царю и советом, и казной. Вот раз пригласил Пётр Алексеевич к себе владыку во дворец. Пришёл Митрофан пешком, а как увидел, что перед входом во дворец языческие боги из камня повыставлены — махнул рукой, да и повернул восвояси. Услышал об этом сам, впал в гнев, а он страшен в своём неистовстве, передал, чтоб готовился святитель к смерти. Митрофан выслушал посланца, да и отозвался словами апостола Павла: «Мне бо еже жити, Христос, и еже умереть, приобретение». Эк, напугал чем, смертью! И приказал ударить ко всенощному бдению, дабы подготовиться к смертному часу. Узнал об этом царь, впал в расслабление, приказал убрать идолов и успокоить святителя. Тогда только Митрофан и предстал пред царскими очами, и спросил: «Да ты чей царь, русский ли?!» Так-то вот!
51
Церковная политика Петра I еще при жизни императора и до сих пор подвергается обоснованной критике ученых гражданской и церковной истории.
25 января 1721 года царь подписал «Духовный регламент», составленный Феофаном Прокоповичем, напитанный протестантскими идеями, как сочло православное священство. Прокопович высмеивал русское благочестие, открыто считал, что Германия — это «духовная мать всех стран».
Когда в России опубликовали «Духовный регламент», то один из зарубежных авторов писал о русском царе: «Мы не ошибемся, если скажем, что Его Величество представлял себе истинную религию в виде лютеранской, что по примеру протестантских князей царь объявил себя самого верховным епископом всей страны».
Историк Л. Тихомиров писал в свое время, что «Духовный регламент» поставил русскую церковь в «Вавилонское пленение», это величайший акт абсолютистского произвола.
Профессор Зазыкин говорил, что Петру I «был противен сам институт патриаршества, как символ других основ жизни…» Царь перечеркнул национальную традицию, которая длилась семьсот лет, то есть разъединил прежнее единение двух сил — государственной и церковной власти.
Видный историк нашей церкви Е. Голубинский определил церковную политику Петра I «государственным еретичеством».
Перечислим некоторые «запрещения» царя на то, что бытовало в России до него.
Заставлял строить храмы не с куполами, а с острыми шпилями, как на Западе — купол в православии имеет важное, святое значение в храмостроительстве. Приказывал звонить по-новому. Писать иконы не на досках, как это делалось издревле, а на холсте. Настаивал на уничтожении часовен. Указывал «мощей не являть и чудес не выдумывать». Запрещал жечь свечи перед иконами вне церквей. Нищих велел ловить и бить батожьем, и отправлять на каторгу (эти деяния помним по истории «цивилизованной» Европы). Царь строго стоял на том, чтобы священники доносили в Преображенский приказ тайну исповеди, когда исповедуемый мог сказать что-либо нелестное о царе. Запрещалось посвящать храмы святым иконам. А по приходе в чей-либо дом, противу древнего обычая, должно было начально кланяться не святым иконам, а хозяину. Опале подвергся образ святого чудотворца Николая: являть его в доме запрещалось. И т. д.
Монастыри царь называл «гангреной государства». Пётр I видел, что протестантство обходится без черного духовенства, и потому хотел покончить с монашеством. Указ от 26 января 1723 года запрещал «отныне впредь никого не постригать», а на убылые места определять отставных солдат. Разрешение на постриг в монашество мог дать только император…
Все эти и другие крутые меры Петра I привели к тому, что Синод в 1740 году, когда уже можно было говорить о погроме церкви, докладывал: «Много монастырей без монахов, церкви монастырские без служб, некого определить к службам».
В 1700 году скончался последний десятый патриарх Адриан. В 1721 году духовное управление от местоблюстителя патриаршего престола перешло к правительствующему Синоду в составе президента, двух вице-президентов, четырех советников и четырех асессоров. К Синоду был приставлен обер-прокурор, которому подчинялись прокуроры духовных приказов и духовные фискалы или инквизиторы, разосланные для надзора за управлением по городам и монастырям. В Нижегородской губернии последних насчитывалось семеро.
Писатель-историк М. П. Семевский писал в прошлом веке с многозначительной иронией: «Допетровская Русь (якобы) грубая и невежественная не взрастила у себя шпионов, не созрела до необходимости благодетельного учреждения фискалов».
Так вот попиралось монашество — цвет русского православия!
При Анне Иоанновне православие так и этак продолжали разрушать. Полемику против протестантства, объявление его ересью выдавали за государственное преступление. И опять появились запреты. Нельзя было появляться на улице с образами и святой водой, запретили крестные ходы, за рассказы о чудесах назначалось телесное наказание, вырывание ноздрей и ссылка на галеры.
Именно в это время был напечатан и первый Катехизис, провозгласивший культ «простого человека» — всечеловека без имени и национальности, государственной принадлежности и исповедывающий «естественную религию». Так-то!
Сторонники восстановления Патриаршества: Коломенский архирей Игнатий, Воронежский архирей Лев, Ростовский Георгий оказываются в опале.
Авраамова, подавшего Анне Иоанновне проект восстановления Патриаршества, переводят в Охотск, Харьковского архимандрита Платона Малиновского ссылают тоже в Сибирь, в Тайной канцелярии томятся непреклонные защитники православия архирей Маркел (Родышевский) Ретилов, Маський, Чудовский архимандрит Ефимий, Черниговский архирей Иларион, Псковский — Варлаам, Новгородский Досифей.