— Кто радел чернецам?
— Земли отказали и продали татарские мурзы, мордовские старшины и наши помещики. А радели прежде в устроении пустыни и царевны, — мягко тянул голосом кабинет-секретарь. — Ну, а вкладчиками монастыря: боярин Пушкин, князь Василий Долгорукий, князь Одоевский, граф Артамон Матвеев с супругой… Полагаю, что и генерал-губернатор Москвы благоволит… — кабинет-секретарь с умыслом задержался с произношением фамилии Салтыкова — близкого родича Анны Иоанновны.
— Довольно! — императрица смотрела и не смотрела на первый лист сенатского указа. — И каково мнение?
— Утвердить другим не в образец…
— Что так? Ах, да…
Анна Иоанновна минутно задумалась, опять вспомнила: крутоват дядюшка-то был с монахами… Она только-только утверждается на троне. Подписать этот указ, о коем станет ведомо всем монастырям — оказать благоволение всему российскому монашеству. Поймут, долгогривые… Императрице понравилась формулировка Сената, она весело взглянула на своего изящного секретаря, дробно побарабанила толстыми пальцами по столу.
— Не в образец, так не в образец… Зер гут! А кто строителем пустыни?
— Иеросхимонах Иоанн, арзамасский родом.
— Он же в таком духовном чине! Его место скорее в затворе безмолвном…
— Личным указом вашего дядюшки Петра Великого дадено разрешение верховодить братией и впредь. Известен праведностью…
— Ладно, напомни монаху, что каждый монастырь есть царское богомолье!
— Ваше императорское величество! Пожалуйте монастырь землёй
— монахи вечно будут благодарить ваше имя перед Всевышним!
Анна Иоанновна всё же пригляделась к содержанию указа, заметила:
— А долгонько же тянулось дело у чернецов с Полочениновыми.
— Из письма ваших богомольцев видно, что князь Меньшиков долго не радел…
— Поди-ка мзды ожидал?
— За Александром Даниловичем водились такие слабости…
Кабинет-секретарь угодливо подал императрице перо. Она старательно, чуть выпячивая яркие губы, начертала: «Учинить по сему докладу. Анна».
— Отошли указ в Синодальную контору — там порадуют схимника. Поди, ждёт?
— Ох, давненько ждёт…
Императрица подняла на кабинет-секретаря свои прекрасные глаза — они подлинно украшали её.
— Гляди, чтобы в Сенате не держали бумаги подолгу. Живуча же у нас старинушка — наш долгий ящик…
Кабинет-секретарь поддакнул:
— Живуча, живуча, матушка!
И ухватился за скляницу с песком, принялся засыпать написанное.
Перечёт бумаг, ожидающих резолюций, Анна Иоанновна остановила скоро.
— Довольно на сегодня! Пошли сказать Салтыкову, что жду его нынче на пристрелку новых ружей немецкой работы. Да, тут, в дворцовом саду.
…Снег ещё не пал на землю, стояло тихое погожее предзимье. Москва-река ещё не дышала стынью, в этот солнечный день в лёгкой ряби воды отражалось пронзительно голубое небо.
Синодальный выдал указ скоро, открыто радовался — на погляд, куда больше пустынского ходатая.
— Всему, всему бывает конец… Выстрадал ты угодья, святой отец. Как только и удалось — добродеи сбоку пособничали?
— Все в руце Божьей! — нарочито тихо, смиренно отозвался Иоанн и полез за серебряным рублём — он с утра нынче «поближе» положил его. — Это на радостях, моей благодарностью…
Осторожно завернул указ в чистую холстину, бережно уложил в свою кожаную суму и вышел на площадь, хваля Господа, понимая, что отныне его обители жить безбедно вовеки…[55]
В другие-то разы как-то недосужно, всё-то на потом оставлял. А тут пошёл и решительно признался звонарю о давнем-давнем желании подняться на колокольню Ивана Великого, увенчатую золотой главой.
Иоанн знал, был довольно наслышан в Москве, что колокольня возведена на месте церкви, которую построил ещё великий князь Иван Данилович Калита в честь святого Иоанна Лествичника.
Могучий, высоченный столп как бы собрал вокруг себя кремлёвские соборы.
— Не вниз, а вверх, в небо с надеждой глядим, — признался в многозначительном звонарь. — В колокольне, считай, сорок восемь сажен.
— Высоконько! — закидывая назад голову отозвался Иоанн, чувствуя, как заранее замирает его сердце в ожидании незнаемой прежде высоты.
— Два яруса надстроил на втором году царствования Борис Годунов… — разохотился в слове звонарь. — А под колоколами — Патриаршая ризница. Тут и собор святителя Николая с чудотворным образом Николая Гостунского. Нет, в ризницу сейчас доступа нет…
Приустал, что и говорить! Не скоро отдышался и, ошеломлённый открывшейся высью, медленно, даже с неким испугом, огляделся: захватывающее видение — явь открылась монаху.
55
Получить разрешение на открытие нового монастыря в царствование Петра I было трудно. Саровский открылся, надо полагать, благодаря протекции царицы Прасковьи — жены царя Ивана Алексеевича, брата Петра I. Она была очень набожной женщиной, на нее большое влияние в этом, среди прочих, оказывал известный московский юродивый и провидец Тимофей Архипович, который еще в 1694 году провидел появление монашеской обители в саровских дебрях. Тимофей Архипович — он же Тимолай, поставил там часовню и водрузил крест, а через год прислал будущему первоначальнику Саровской пустыни Иоанну икону Иоанна Предтечи.
И позже, в 1730 году, когда Иоанн хлопотал в Москве и Петербурге о передаче новоявленному монастырю купленой и дареной земли — более 20 тысяч десятин, то и в этом случае сказалась память царицы Анны Иоанновны о своей родительнице Прасковье, которая столь радела о Саровском монастыре.