В походной церкви Ладожского пехотного полка, находившейся в лагере на Повонзках, еще 24 июня была отслужена наиболее массовая из демонстративных панихид по казненным. День был воскресный, в церкви только что закончилось «торжественное благодарственное молебствие за сохранение жизни» новому наместнику царя великому князю Константину (в него за три дня до этого стрелял конспиратор Ярошинский, связанный с Домбровским и Хмеленским). В панихиде по казненным участвовало около 50 офицеров из Олонецкого и других пехотных полков, 5-го и 6-го стрелковых батальонов, 5-й п 6-й полевых артиллерийских бригад. Все это были части, в которых существовали более или менее многочисленные и активные кружки Потебневского общества; ряд участников панихиды, в том числе ее организатор Павел Огородников, фигурируют в списке актива общества, внесенном в записную книжку Огарева. Поэтому нет никакого сомнения в том, что и замысел панихиды и большинство ее участников были известны Домбровскому.
Поручик 6-го стрелкового батальона Огородников и еще два офицера (Зейн и Готский-Данилович) попали за панихиду в тюрьму, другие получили меньшие наказания. В Варшавской цитадели и в Модлинских казематах Огородников умудрился вести дневник и чудом сохранил его. «Сегодня, — писал он 24 июня 1863 года, — ровно год, как Повонзковская походная церковь вместила в себе пятьдесят человек, собравшихся вспомнить своих расстрелянных товарищей: Сливицкого, Арнгольдта, Ростковского. Воспоминание о молодых друзьях свободы вызвало у кого горячие слезы и молитву, а у кого — бурю в груди, горечь и желчь. Сегодня ровно год с последней на свободе ночи — тревожной и бессонной. Вследствие некоторых политических обстоятельств я целую неделю не был в своей квартире […]. Проедет ли по улице в эту светлую ночь казак, прогремит ли под окнами экипаж, остановившийся у ближайших ворот, — я невольно вскакивал с постели и подходил к окну посмотреть, не гости ли в гости звать меня приехали? Рано встал […] и поехал на Повонзки.
Подъезжая к заставе, я увидел шедшего с Повонзок Крупского, который жил в городе; он издали делает мне жест рукой: «напрасно», я останавливаю дружку[15]. Крупский говорит мне:
— Едем назад… Напрасно, никого нет.
— Как никого? Вчера же обещали быть, и всем, вероятно, известно?! — возражаю я с досадою (вероятно, от бессонной ночи).
— Почти никого нет. Я был в нескольких батальонах… Теперь там молебствие и, кажется, панихида не состоится, — сказал Крупский.
— Не может быть! Садись, поедем… Если никто не пожелает, так мы с тобою вдвоем отслужим, но отслужим непременно, — возразил я.
Поехали мы; у бараков 7-го батальона увидел я Аристова, разговаривавшего с незнакомым мне офицером (это был Готский-Данилович); увидел я, как между зимними и летними бараками шло молебствие по случаю «счастливого, чудесного избавления от смерти великого князя Константина». Я подошел к Аристову и просил его караулить попа (Виноградова), а между тем сам отправился к другим знакомым офицерам. Молебен окончился, и я, вышедши из барака Михайлова, увидал, что Аристов и Данилович подошли к попу и что фигура и жесты последнего выражали нерешительность. Быстро подошел я к попу и убедил его отслужить панихиду. Все мы, кроме Даниловича, который исчез незаметно для меня, направились к походной церкви, вблизи которой стояли кучки артиллеристов. Дорогой громко разговаривал с Аристовым и с досадою отвечал попу (Виноградову) на некоторые вопросы».
Сразу же по окончании панихиды священник донес о ней начальству, назвав Огородникова как организатора панихиды и изложив, не без преувеличений, содержание своих разговоров с ним. В дневнике Огородникова описываются два его разговора с Виноградовым во время следствия.
Первый разговор произошел сразу же после ареста при генерале Мегдене, командовавшем войсками, которые были собраны на Повонзках. «…Я не дожидался вопросов, — рассказывает Огородников, — и громко произнес: