— Мы с вами почти мертвы, — говорил он Хейлу, а стрелки прибора показывали, что он говорит то, что думает. — Разумеется, этот трюк опасен. Это почти самоубийство. Но если уж мне предстоит умереть, то я хочу попробовать все шансы. А это наш единственный шанс, если конечно, вы не придумаете что-нибудь получше. Придумаете?
Бессмертный ничего не мог придумать.
И вот вечером по телевизору объявили, что Робин Хейл сделает важное заявление относительно колонии. Повсюду в башнях включались телевизоры. Все ждали, но на самом деле им предстояло увидеть фальсифицированную запись выступления Харкеров и Уолтонов.
Жизнь бессмертных в полной мере никогда не была частной, и у Слайдера была сеть агентов, действовавших весьма эффективно. Известие о том, что будет выступать Хейл, привлекло всеобщее внимание.
И вот на больших общественных экранах и на бесчисленных частных появилось лицо Робина Хейла. Он был одет для поверхности, говорил неохотно и торопливо, и это придавало его словам особую убедительность.
Он сказал, что собирается подробно рассказать им о великолепной идее его друга Сэма Рида, благодаря которой можно безотлагательно начать колонизацию. Но на поверхности произошли непредвиденные события. И теперь его вызывают наверх. Люди, глядящие в лицо новой смертельной опасности, хотят воспользоваться опытом старого вольного товарища. Тут он отдал всем честь, и его лицо исчезло с экранов.
Лицо Хейла сменилось лицом Захарии Харкера. Потребовалось бы нечто большее, чем опытный глаз эксперта, чтобы уловить мельчайшие несоответствия, выдававшие тот факт, что это был синтез звуковых и световых волн. Даже Захария, глядевший на экран, не мог отрицать, что говорит он: каждый слышимый им звук и каждое движение были естественными.
Синтетическая речь была триумфом семантики. Для Сэма было типично, что он, пускаясь в опасную авантюру, не только очищал себя и Хейла, но и заботился о далеко уходящих в будущее планах колонизации. Итак, Харкер назвал имя Сэма Рида — и когда тот появился на экране — скромно стал позади смертного, продолжившего речь, — как общественный деятель и филантроп, который делает возможным колонизационный крестовый поход.
Сэм Рид, человек из народа, короткоживущий, но далеко видящий, поведет своих товарищей к успеху за Робином Хейлом в великом крестовом походе. Будущее расы — на поверхности. Даже Харкеры, сказал Захария, в конце концов были убеждены настойчивостью Сэма и Хейла. Впереди — великое приключение. Скоро начнутся испытания и отбор добровольцев. Пер аспера ад астра![5]
Он говорил об опасности. Вдавался в подробности, тщательно подбирая каждое слово. Он говорил о загнивании в башнях, о растущей расовой неполноценности, об уязвимости перед болезнями. И что самое важное — люди перестали расти. Цель человечества — не в башнях. Великая цивилизация Земли не должна найти свой конец под морями плодородной планеты. Ад астра!
Лицо Захарии исчезло с экрана, и вперед выступил Сэм, чтобы закончить дело — нервный и глубоко обеспокоенный под внешним спокойствием. Сделав решающий шаг, он мучился сомнениями. Что сделают Харкеры, когда обнаружат, как фантастически их обманули? Как явно их глубочайшее убеждение было извращено и обращено против них перед всеми башнями и в их же собственных словах! Они уже, должно быть, действуют: семьи умеют действовать быстро, когда это необходимо. Но что они сделают, Сэм не мог догадаться. С экрана он говорил со спокойной убежденностью. Он подчеркнул, что все имеют возможность присоединиться к крестовому походу, если не лично, то финансовой поддержкой. В искусных словах он описал трудности и опасности поверхности: он хотел, чтобы только самые храбрые шли в добровольцы. И чтобы добиться этого и эффективно завершить свое выступление, он сделал заманчивое заявление.
То, что до сегодняшнего дня могло принадлежать только богатым, теперь предлагается всем, кто примет участие в величайшем деле человечества. Каждый вкладчик увидит, как используются его деньги, примет непосредственное участие во всех сенсациях и опасностях наземной жизни.
— Смотрите!
На экране появилось туманное изображение джунглей, с захватывающей быстротой поднимавшихся к зрителю. Кольцо бархатно-черной грязи усеивало цветочное одеяло древесных вершин. Одно из колец приблизилось, и стала видна радужная змея, скользящая в черноте. Грязь расступилась, и челюсти грязевого волка сомкнулись на теле змеи. Взбалтывая грязь и рыча, сражающиеся исчезли из поля зрения, и бархатный бассейн снова застыл, только круги пробегали по нему, да розовые пузыри вспухали время от времени на поверхности и глухо лопались — и этот глухой звук слышался во всех башнях.