— Джованни, приготовьте гондолу к четырем часам!
Джованни поклонился и исчез, сделав пируэт, от которого бы не отказался Арлекин или Бригелла, между тем как Антуан Терлье положил в пепельницу окурок своей папиросы и, раскрыв бювар, лежавший на столе, вынул из него несколько листков.
— Вот, дорогой мой, тот странный документ, о котором я вам говорил. Вы поймете мое удивление, когда я нашел его здесь на дне шкафа! Он навел меня на некоторые размышления, которыми я с вами поделюсь. Но сначала я вам переведу, как умею, эту тайнопись. Прошу мне простить возможные шероховатости.
И Антуан Терлье, поправив свое пенсне, начал так:
— «Я, Этторе Джулиано Альвизе, граф Арминати, будучи в здравом уме, но угнетенный недугом настолько, что предвижу близкий конец моей слишком долгой жизни, пишу это с целью, дабы листки эти были приняты как чистосердечная моя исповедь и признаны моим истинным завещанием, которое я помечаю сегодняшним числом, второго марта тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Итак, прежде всего я прошу, чтобы останки мои были отвезены на кладбище острова Сан-Микеле, как приличествует жалкому грешнику. Я прошу моих друзей — если таковые останутся после этого признания — не провожать меня в этом последнем моем выходе, первом за много лет, которые я провел в строгом заточении моего дворца. Я благодарю их за доброту, с какой они старались усладить одиночество моей кельи, и прошу их простить мне то, что я не нашел в себе мужества удалить их от себя. Моя рука, которую они столько раз пожимали, недостойна была касаться их рук!
Я был бы счастлив вознаградить их за тайное оскорбление, которое я им причинил, но я не вправе ничем располагать из моего имущества, которое я целиком завещаю моему троюродному брату Себастьяну Арминати из Бергамо. Это будет для него слабым возмещением за то, что он носит имя, общее нам обоим. Он должен продать дворец, в котором я живу, равно как всю мебель и произведения искусства, в нем находящиеся. Из этого я исключаю лишь портрет моего прадеда Пьетро Арминати, прокуратора Светлейшей Республики, работы Тьеполо, чтобы предложить его музею Академии города Венеции, если он согласится принять этот дар ее недостойного сына. Я желаю также, чтобы было передано Городскому Музею мое собрание старинных венецианских костюмов, среди которых я в особенности отмечу два полных карнавальных наряда, мужской и женский, в которые одеты два манекена, помещенные в моей спальне. Что касается третьего, который стоит в алькове у изголовья моей кровати и смотрит на меня, в то время как я пишу, сквозь щели своей маски, — о, если бы он никогда не являл моему взору своей мягкой формы призрака!
Да, кто бы ты ни был, если ты подойдешь к нему, чтобы откинуть складки его черной шелковой бауты[2], и решишься поднять его фальшивое картонное лицо, приготовь свое сердце к изумлению и ужасу! Ибо ты обнаружишь под ним голову мертвеца с ее гладким черепом, пустыми глазницами и жутко смеющимися зубами, голову мертвеца, цельный скелет которого, спрятанный в просторной материи, служит остовом личины, его скрывающей. И знай, что этот скелет помещен там не по прихоти мрачной фантазии. Человек, чье тело некогда облекало эти иссохшие кости, которому принадлежал этот скелет, не чуждый мне незнакомец. Живой обладатель этого костяка звал меня по имени; больше того, он взывал ко мне с мольбою. Эти позвонки, ныне отвердевшие, сгибались передо мной; эти сухие коленные чашки ползали у моих ног, но я не слушал ни слов, ни молений. Я его пронзил между ребер, лезвие моего кинжала коснулось его трепещущего сердца. Этого человека убил я: его, Стефано Каппарини, — я, Этторе Арминати!