Можно говорить также об определенном версификационном новаторстве Арата: употреблявшиеся ранее в античной поэзии слова с созвучными, «равными» окончаниями (так называемые «гомотелевты» — ομοτέλευτοι) в поэме Арата начинают выступать в виде привычных для современного читателя рифм. Арат «зарифмовывает», как правило, те стихи, которые несут какую-то композиционную нагрузку, например, завершают собой развернутый поэтический период (ст. 13-14, 394-395, 1003-1005 и др.) или выступают в роли некой формульной памятки, претендуют на афористичность (ст. 266-267, 362-365, 634-635). Нередко встречается у Арата анафора и аллитерация, причем опять же делается это очень тактично и композиционно оправданно. Все эти приемы, вкупе с виртуозным употреблением Аратом многочисленных и постоянно присутствующих в поэме глаголов движения, создают как бы постоянный стилистический контекст, соответствующий самой динамике звездного неба и сменяющих друг друга картин природы. Какими бы, однако, ни были достоинства риторического стиля и поэтического языка «Явлений», ясно, что, даже будучи ценимыми грекоязычными читателями Арата, едва ли только они вызывали интерес к его поэме у переводивших ее на латынь римлян (хотя аллитерационная игра Арата встречается и в этих переводах).[31] Устойчивая популярность поэмы Арата в глазах римской публики представляет поэтому отдельный интерес.
Первым известным по времени обращением к Арату в Риме считается перевод «Явлений», выполненный в юности Цицероном (приблизительно в 91-90 гг. до н. э.). Много лет спустя Цицерон включил отрывки из этого юношеского перевода в свои зрелые философские сочинения «О природе богов» и «О дивинации», написанные в 45-44 гг. до н. э. И сам перевод, и тот контекст, в котором используется перевод поэмы Арата у Цицерона, представляют для нас редкую возможность судить о восприятии Арата читателями, ощущающими неразрывную связь с литературно-философской традицией эллинизма. Оба философских произведения Цицерона, включающих в себя переводы из Арата, были написаны в последний период деятельности Цицерона — время очень трудное и лично для Цицерона, и для всего римского государства. Победа Юлия Цезаря при Фарсале (48 г. до н. э.), разгром помпеянцев в Африке (46 г. до н. э.) и Испании (весна 45 г. до н. э.), сделавшие Цезаря фактически единоличным диктатором, уничтожили последние надежды и иллюзии, которыми до этого время еще жило римское общество. Диктатура Цезаря многими римлянами была воспринята как начало новой эпохи. Выбитые из привычной колеи гражданской традиции римляне были вынуждены и мировоззренчески приспосабливаться к новым условиям государственного управления. Для Цицерона, активнейшего республиканца и участника антицезаристских кампаний, приход Цезаря к власти означал конец его политической карьеры. К краху Цицерона-политика прибавились семейные неурядицы. В 46 г. до н. э. Цицерон разводится с Теренцией, с которой он прожил 30 лет, и женится на своей опекунье, молодой и богатой Публилии, но новый брак оказывается несчастным и просуществует менее года. В довершение всех бед в этом же 45 году до н. э. Цицерона постигает новое несчастье — смерть его любимой дочери Туллии. В состоянии отчаянья и одиночества (сын Цицерона в это время живет в Афинах) Цицерон ищет утешения в философии. За два года он напишет свыше 10 философских работ, в том числе и те два сочинения, в которых он цитирует Арата.
«О природе богов» и «О дивинации» — трактаты, посвященные решению проблемы соотношения религии и суеверия, религии и философии, то есть решению проблемы соотношения веры и разума, чувства и логики. Апелляция к религии, связанной со всей римской стариной и сохранявшей престиж в глазах народа, была характерна для Цицерона и раньше. Новое обращение к религии как символу этических и социально-политических норм «времен предков» стало для Цицерона, как можно думать, в некотором роде духовной оппозицией в условиях неприемлемой для него новой политической реальности. С другой стороны, в верхах общества уже давно происходило «переосмысление религии в философском аспекте, часто приводившее к практическому отрицанию традиционных верований», вызванное оторванностью этих верхов от «основ, породивших римскую религию, от фамилий, сельских общин, да, по сути, и от самой civitas, основную массу граждан которой они презирали и боялись».[32] Рим I века до н. э. был наводнен представителями всех философских школ и течений: возрождается вновь пифагорейство (представленное авторитетной личностью Нигидия Фигула), увлечение восточными и этрусскими пророчествами (среди прочих — пророчествами этрусской нимфы Вегойи), некромантией (ею увлекался, между прочим, Аппий Клавдий Пульхр, личность весьма заметная в Риме), новыми мистериями Диониса и, наконец, астрологией.[33] Задача всех этих учений объективно была схожей — это была задача духовной саморегуляции общества в условиях кризисного времени, попытка найти какую-то мировоззренческую опору, позволяющую переносить превратности судьбы. Вопрос, которым задается Цицерон, таков: как в новых условиях сохранить качества, традиционно присущие римскому гражданину, обязывающие предпочитать «общую пользу» — личной.
31
О языковых особенностях латинских переводов и рецепции поэмы Арата см.: