В схожем контексте стихи Арата использует Цицерон и в другом трактате, посвященном борьбе с суевериями, «О дивинации» (1, 13-15). Сочинение Цицерона противоречиво: отрицательно относясь к суевериям и отвергая дивинацию, но оправдывая религию как социальный и политический институт, Цицерон балансирует, чтобы не сделать шаг назад, ведь и дивинация, исторически оправданная и авторитетно подкрепленная, тоже не исключает «общей пользы» для государства. Если боги небезучастны к миру людей и заботятся о них, то они дают людям знаки и способность предвидеть на их основе будущее. Замечательно, что отстаивающий эту идею брат Цицерона Квинт, с которым на протяжении двух книг трактата спорит сам Цицерон, иллюстрирует свои аргументы стихами того же Арата — на этот раз из второй, метеорологической части «Явлений».
В римской литературе последнего века республики Арат занимает место, в той или иной степени указанное Цицероном. Через полвека Овидий риторически спросит в «Любовных элегиях» (I, 15-16): «На небе ли солнце с луной?», и сам ответит: «Значит, не умер Арат». Арат здесь — почти символ, образ, указывающий не просто на традицию авторитетно освященной астрономии, но и, так сказать, на ее внелитературно зримый эквивалент — само звездное небо. Имя Арата — необходимое условие требований литературной и философской традиции обращения к астрономии. О традиции этой мы знали бы больше, если бы до нас дошел перевод Арата, выполненный Барроном Атацинским, младшим современником Цицерона (род. в 82 г. до н. э.). К сожалению, все, что у нас есть, — это несколько строчек из его «Эфемерид», которые мало что говорят о работе Варрона над текстом Арата. В большей степени картину проясняют косвенные свидетельства, касающиеся творчества Варрона в целом и его литературного окружения. Варрон, не принимавший активного участия в литературной жизни и занимавший некую промежуточную позицию между старыми и новыми поэтами (poetes veteres, poetes novi), более всего прославился прямыми переводами греческих поэтов. Он перевел «Аргонавтику» Аполлония Родосского, «Землеописания» Александра Эфесского и стихи Арата. Сохранившиеся отрывки его перевода из Арата — это перевод стихов из второй, метеорологической части поэмы (схолиаст к Вергилию указывает на эти стихи как на образец для «Георгии», I, 378); переводил ли он первую часть поэмы, утвердительно сказать нельзя. Около 47 г. до н. э. Варрон примкнул к неотерикам. Быть может, интерес Варрона к Арату был вызван общим для неотериков интересом к александрийской поэзии. Так, в любовных элегиях он воспевал свою возлюбленную (под условным именем Левкадии) вполне в духе римских приверженцев александрийской поэзии — единомышленников Катулла, часть из которых (Лициний Кальв, Квинт Корнифаций) также отдала дань ученой поэзии. Как бы то ни было, выбор, сделанный Варроном из поэтического наследия греков, выглядит достаточно единым — это попытка всеобъемлющего географического и метеорологического компендиума, своего рода тоже подход к теме de rerum natura, но не на космологическом, а на более земном и практически насущном уровне (недаром Веллей Патеркул упоминает Варрона вместе с Лукрецием). При такой установке, не важно — осознанной или нет, обращение к Арату было, вероятно, контекстуально неминуемым.
Интересно обращение к Арату еще одного современника Цицерона и Варрона — Гая Гельвия Цинны (умер в 44 г. до н. э.), героя катулловских стихов (10: 95), написавшего знаменитую «Смирну» — ученейшую поэму на тему кровосмесительной любви кипрской царевны Смирны, матери Адониса. Сохранившиеся отрывки из сочинений Цинны весьма определенно говорят о глубокой усвоенности им поэтической традиции александринизма, что в первую очередь проявилось у Цинны в интересе к малоизвестной тематике и в герметичности его языка.
Высказывалось предположение, что эти четыре строчки — посвящение к несохранившемуся переводу Арата.[35] Мнение спорное; скорее, можно говорить о каком-то оригинальном сочинении на тему, освященную именем Арата, — достаточно того, что «небесные огни» (ignes aetherios) и даже бессонные ночи (Каллимах в 27-м эпйллии назвал труд Арата плодом «вдумчивой бессоницы») освящены его именем.
Переводы Арата, сделанные Цицероном, Барроном, упоминание его имени у Цинны приходятся на время, которому было суждено стать переломной эпохой в истории римского государства и которое очень многое изменило в культурной жизни Рима. Приход Августа к власти и установление императорского режима, какими бы декларациями это установление не сопровождалось, реально означали для римлян переход от активной идеологии граждан к пассивному повиновению подданных. Официально декларируемое наступление «золотого века» по сути снимало целесообразность политической активности граждан, перенося ее из сферы политической в сферу духовной жизни.[36] Личностная самореализация, все с большим трудом мыслимая в условиях реальной действительности, начинает предполагаться за этой реальной действительностью. Апелляция к могуществу потусторонних сил становится в эти годы все более очевидной.[37] В частности, возросший интерес к астрономической, астральной символике проявляется в поэзии, причем у поэтов очень разных между собой. Идея связи небесных светил и небесных явлений с судьбами людей по-разному выражена у Вергилия (Энеида. IV. 4), Овидия (Фасты. 1, 295; Ибис. 210-217; Метаморфозы. XV. 815-846), Проперция (I, VI, 63; II, XXVII, 1-4), Горация (Оды. I, II), не говоря уже о Манилии (Астрономика. II, 432-450; IV, 13-20, 108-113).
34
Пер. Μ. Л. Гаспарова и лат. текст:
35
36