Некоторое идеологическое свободомыслие, не покушавшееся на императорский культ, было первоначально в какой-то мере даже санкционировано властью. Императорский культ насаждался как культ всех слоев римского общества, римлян и провинциалов, поэтому учения, несовместимые ранее с традиционными идеологическими установками Рима, и в том числе учения, сложившиеся при эллинизме, «принимались теперь более непосредственно, чем раньше, когда они корректировались со шкалой ценностей римской civitas».[38] Идеологическая цензура правительства заключалась в приспособлении этих разнородных учений в интересах нового, еще только формирующегося императорского культа, должного объединить вокруг себя все население государства. Новый перевод Арата в какой-то мере отразил все эти тенденции.
Юлий Цезарь Германик (15 г. до н. э.-19 г. н. э.), сын Друза Старшего и Антонии Младшей, племянник Тиберия и его предполагаемый наследник, переводит Арата, скорее всего, в юности (ст. 4). Свой перевод Германик посвящает Тиберию, с самого начала ставя его имя рядом с именем Юпитера. То, что Зевс, по Арату, даровал людям, в интерпретации Германика существует благодаря Тиберию, в его правление «мир возратил мореходу море, хлебопашцу — землю, оружию — покой» (ст. 10). Величественный пролог Арата Германик исключает, заменяя его восславлением текстуально богоравного Зевсу Тиберия. Император, выступающий у Германика в роли Юпитера, согласуется с общей социально-политической и религиозноэстетической установкой на обожествление правящих властителей.[39] В Африке сохранилась надпись, посвященная Тиберию при его жизни как богу. С Солнцем сравнивал Тиберия Манилий (Астрономика. IV, 76). Даже когда Тиберий отказался от того, чтобы ему воздавали божественные почести, общественное мнение было против, так как презрение к славе, по свидетельству Тацита, считалось презрением к добродетели, а принцепсы должны готовить память о себе (Тацит. Анналы. IV. 38). В поэзии уже Овидий приобщил Цезаря и Октавиана к эфирным обителям и звездам (Метаморфозы. XV. 815-846), ставя между ними и богами знак равенства. Ясно, что такое равенство подразумевало астрономические и астрологические спекуляции (ставшие, например, определяющими для Манилия). Германии их минует, но отзвук возможных спекуляций на этот счет в его переводе уже усматривается, во всяком случае, повод к ним он уже дает. Не стремясь перевести «Явления» буквально, Германик вслед за схолиастами исправляет в своем переводе некоторые ошибки Арата (так, например, Плеяды он переносит из созвездия Персея в созвездие Тельца (ст. 256), как это принято в настоящее время) и заменяет греческие названия латинскими. Для современного читателя перевод Германика может показаться вполне самостоятельным сочинением, но для самих современников Германика переведенный им Арат — это все тот же Арат. Дело здесь не только и не столько в античной практике перевода, сколько в том, что имя Арата, как мы уже отмечали выше, является почти символом, знаковым определением классически образцового описания звездного неба, именем, традиционно неминуемым в литературно-«астрономическом» контексте.
Фон, на котором происходит последующая адаптация поэмы Арата в Риме, — фон по преимуществу астрологический. Астрономия волнует римлян в основном постольку, поскольку она служит практике предсказаний и составлению гороскопов. Популярность последних подогревает интерес к Арату и его поэме, которая так или иначе фигурирует в многочисленных сборниках, компилирующих астрономические и астрологические сведения (один из таких сборников II в. н. э. дошел до нас под именем Гигина, автора прозаического сочинения, дополняющего поэму Арата как собственно астрономическими, так и мифолого-этиологическими подробностями). Что касается собственно поэтической рецепции поэмы Арата, то мы можем судить о ней по последнему из известных в античности переводов «Явлений», сделанному спустя триста пятьдесят лет после перевода Германика. Его выполнил Руфий Фест Авиен, о котором мы знаем лишь то, что в 366 г. он был римским проконсулом в Африке и что кроме перевода Арата ему принадлежат выполненные в стихах географические описания земель (Descriptio orbis terrae) и морских побережий (Ora maritima). Перевод Авиена — весьма вольный парафраз «Явлений», намного превосходящий количеством стихов оригинал (1878 стихов Авиена на 1154 стиха Арата). Из поэмы Арата Авиен сохраняет общую канву, схему изложения. Следуя за Аратом в порядке описания созвездий и примет погоды, Авиен расцвечивает свое описание многословными и экзотическими подробностями, зачастую имеющими весьма косвенное отношение к излагаемому йм предмету. Сдержанная обстоятельность Арата[40] подменяется риторической дотошностью. Облекая в стихи головоломные пассажи, Авиен как бы соревнуется с Аратом, демонстрируя свою тематическую и жанровую компетентность. Возможно, что на творчестве Авиена отразилась характерная для поздней латинской поэзии установка на решение риторических задач, когда формально «испробовано было почти все, что имелось в наследии великой классики».[41] В подобном контексте общий интерес к дидактическим жанрам поэтической каталогизации, дававшим большой простор для применения самоценных уже навыков стихосложения, вполне объясняет интерес Авиена и его читателей к Арату.
40
Уже упоминавшийся Плиний Младший в письме к Домицию Аполлинарию (V. 6. 43) писал: «Ты видишь, что Арат не пропускает самых маленьких звезд и о них рассказывает и, однако, лишнего у него нет: он не отклоняется в сторону и работает над своей темой» (Пер. Μ. Е. Сергеенко).