Историки античной литературы подчеркивают, что характерное для эллинизма выхолащивание содержательных элементов литературного творчества при сохранении формальной традиционности выразилось в эпоху эллинизма в любопытной переоценке самой зависимости формы и содержания. Внешняя сторона начинает наделяться все большей автономностью — мастерство, умение, техника (τέχνη) как бы подменяют собою суть, содержание и, выступая от имени последнего, служат подтверждением мудрости (σοφίη) поэта, подчинившего себя не прихоти вымысла, но действительности описываемого им материала.[16] Наделяясь в глазах читателя ценностью научной объективности, «правдой научного факта» и вместе с тем соразмерностью выражающего его языковых средств (метра, ритма), «ученые поэмы» воспринимались в таком контексте, по-видимому, как подтверждение смысла самого мира, взаимосвязи и мудрого устроения существующих в нем вещей. Кажущееся современному читателю несоответствие между ничтожностью замысла и грандиозностью воплощения у поэтов эллинистического времени заставляет учитывать эту ценностную переакцентировку. Известны произведения эллинистических поэтов, посвященных изложению самых разнообразных, но, казалось бы, равно далеких от поэзии тем — минералов и правил пчеловодства, животных и рыб, земледелия и гастрономических рецептов. Таковы, в частности, дошедшие до нас поэмы Никандра Колофонского, посвященные описанию ядов и противоядий. Таковы же приписываемые Арату, помимо «Явлений», поэмы, посвященные врачеванию и фармакологии (Ιατρικά δυνάμεις, Σύνθεσιν φαρμάκων).[17] Интересно, что античная традиция связала имена Арата и Никандра (родившегося полстолетия спустя после смерти Арата) легендой о соревновании двух поэтов, в котором врач Арат сочиняет поэму по астрономии, а астроном Никандр — поэму по медицине. Поэтическая ценность подобных произведений может показаться из сегодняшнего невысокой, но версификационной технике их авторов нельзя не отдать должного и сегодня. Вопрос состоит, однако, в том, в какой степени такая техника оставалась самоценной для эллинистических авторов, а в какой она также служила и каким-то «содержательным» запросам современного им общества.[18]
Известно, что поэма Арата была сразу с восторгом встречена его современниками. До нас дошли эпиграмммы Каллимаха (27), Леонида Тарентского (АР, IX, 25), Птолемея (Vita I) — первые в длинном ряду последующих славословий в его адрес. Традиция донесла каламбур Антигона, якобы сказанный им Арату: «Сделай Евдокса более Евдоксом» (Εύδόξωι, то есть «более славным»). Попробуем понять такие оценки. Практическую значимость астрономических и метеорологических знаний в древности объяснять не приходится. Земледелие и мореплавание необходимо требовали набора сведений первостепенных для определения сезонности полевых работ и безопасности морских предприятий. Время восхода и захода светил, природно-климатические знамения были наполнены более насущным смыслом для древнего человека, чем для нынешнего. Знания эти были освящены к тому же литературной и философской традицией. Необходимость изучения астрономии утверждается Гесиодом (важно заметить, что помимо «Трудов и дней» Гесиоду приписывалось, по свидетельствам Афинея и Плиния, и какое-то специальное сочинение по астрономии). Знатоками астрономии считались уже древние мудрецы. Фалесу приписывается авторство морской астрономии, Анаксимандру — создание первой небесной карты. Традиция сохранила имена многих астрономов, занимавшихся практическими вопросами календаря и морской навигации: Фока Самосский, Клеострат Тенедосский, Метон, Евктемон, Энопид Хиосский. Платон полагал знание астрономии обязательным для всех граждан государства (Законы VII, 809, C-D; 817 Е-818 А; 822 А-С). В гиппократовском корпусе ценность астрономических наблюдений распространяется также на медицину: умение разбираться в астрономии позволяет наилучшим образом использовать «сезонные» методы лечения болезней, избегая пагубных для здоровья перемен погоды («О воздухах, водах и местностях». 2, 10-11; «О соках». 15), что, может быть, отчасти объясняет и вышеупомянутую легенду об Арате-враче. Заметим, кстати, что поскольку предсказание погоды связывалось по преимуществу с особенностями восхождения и захождения звезд, четкой границы между астрономией и метеорологией в античности, по-видимому, не было: наблюдение небесных и метеорологических явлений могло равно относится к астрономии (Секст Эмпирик. Против математиков. V, 1-2).
16
18
Cp.: