Задолго до Канта «звездное небо над головой» давало повод, однако, думать не только о практической пользе астрономических наблюдений, но и об их «теоретическом», «умозрительном» смысле. Природа озадачивала наблюдателя поиском метафизических закономерностей в окружающем мире. Освященная философской и научной традицией слаженная и бесперебойная механика космоса (напомним здесь, что греч. слово «космос» указывает на многозначность глагола κοσμέω, обозначавшего процесс упорядочения и вместе с тем украшения — «порядок» и «наряд» одновременно) представала в контексте натурфилософского вопрошания о мире естественным эталоном, открывающим за очевидной красотой звездного неба «предельные» основы мироздания. Слово «явление» (т. е. буквально «доступное зрению») предполагает в греческом языке классической и эллинистической эпохи по преимуществу астрономический контекст. Явление — это все то, что можно видеть над головой и одновременно то, что скрывает свою невидимую основу.[19] Какими бы не были догадки об этой основе, она, во всяком случае, виделась чем-то более надежным, чем калейдоскоп социальной повседневности и житейских случайностей (о всевластии Случая, правящего человеческими судьбами, рассуждал, между прочими, современник Арата Деметрий Фалерский[20]).
В описании Арата величие космоса и вообще порядок природных явлений предстает разумным, богохранимым и, что немаловажно, данным человеку в помощь. Ночное зрелище звездного неба не только поражает (например, ст. 469-473), но оно же, как не устает повторять Арат, волею богов еще и служит человеку (ст. 5-13; 408-410; 419; 732; 771-772), так же служат человеку и другие приметы погоды. Соотнесенный с миром астрономии, непреложных и предсказуемых небесных явлений, мир земной обретает в контексте поэмы Арата тоже своего рода непреложность, предсказуемость и надежность.
В общем виде «Явления» вписываются в ряд мифологических и натурфилософских поэм его предшественников — Гесиода, Ксенофана, Парменида, Эмпедокла. Повторимся, однако, что в отличие от своих предшественников Арат делает акцент не на том, как и почему существует то, что существует, но на том, каково само существующее, что оно есть. Весьма показательно с этой точки зрения, что Арат почти ничего не говорит нам об этиологии приводимой им астрономической номенклатуры (позже этой проблеме будет посвящено сочинение, которое словарь «Суда» называет «Превращение в звезды» и которое по традиции приписывается младшему современнику Арата знаменитому астроному Эратосфену). Во всем тексте поэмы развернутые мифологические экскурсы встречаются всего два раза — при описании созвездий Девы (ст. 96-136) и Коня (ст. 205-224). Удивительно скупой в изложении мифов (особенно если учесть пристрастие к мифам других поэтов его эпохи, например Каллимаха и Ликофрона), Арат показателен вместе с тем их выбором, уделяя наибольшее место рассказу, касающемуся, строго говоря, не столько космологической, сколько этической проблематики. Излагаемый Аратом миф о Деве-Справедливости отличается от его изложения у Гесиода (Труды и дни. 256-264; Теогония. 901-903), сообщающего только о ее божественном происхождении и о карах, ниспосылаемой по ее наветам Зевсом на правдоотступников (при этом наказание, ниспосланное Зевсом за преступления, совершенные нечестивыми царями, по Гесиоду, терпит весь народ). Дева-Справедливость рисуется у Арата куда менее свирепой, чем у Гесиода, а сам рассказ не столько устрашающий, сколько грустный: людей наказывает не Зевс, но они наказывают себя сами. По Гесиоду, Справедливость обитает на небесах, но и там предмет ее заботы — люди. По Арату, уйдя в эфирные выси, Справедливость оставила людей окончательно: отныне ее можно найти только среди созвездий.
19
Простор для возможной в данном случае экзегетики дает уже Анаксагор (прославившийся, помимо прочего, предсказаниями лунного и солнечного затмения), в формулировке которого явления — это не только то, на что смотрим мы, но и то, что, не открывая себя, видит нас, «явления — взор неочевидного» (ср.: