Поэтому, когда Кавамура пригласил меня на свою вечеринку, а Ёсико планировала тогда же оказаться в центре города, мне показалось, что само это совпадение — прекрасная возможность представить их друг другу. К моменту, когда мы прибыли, гостиную заполонили китайцы. Чжан Шэхван, глава киностудии «Мин Цин», явился со своей новой любовницей, молодой светской потаскушкой Цзян Цинь,[22] которая позже примкнула к коммунистам в пещерах Янаня. Бу Ванканг, знаменитый кинорежиссер, беседовал с Динь Линем, романистом. А в углу сидел Сю Йен, драматург, не раз получавший предупреждения от наших цензоров, и смеялся над шутками актера Чжао Дана. Сам Чжао, окруженный толпой поклонников, лицедействовал, изображая типичного квантунского офицера и выкрикивая команды на корявом японском языке. Громче всех смеялся Кавамура. Я заметил, как смех замер у всех на губах, когда мы с Ри вошли в комнату. Воспоминания о сцене с пощечиной были еще свежи. Мне сразу стало неловко — но вовсе не от их злобных пародий, а из-за Ри. Политика всегда сбивала ее с толку. Как и неприязнь, которую ей выражали.
Все вокруг громко жаловались на мелочные придирки японских цензоров, на ограничения, введенные в китайском городе под японским контролем. Что, впрочем, совершенно не беспокоило Кавамуру, который продолжал обходить комнату за комнатой, широко улыбаясь гостям и заботясь о том, чтобы всем было уютно. Мне даже почудилось, будто ему нравится эта атмосфера. Конечно же я и раньше слышал, как китайцы ведут подобные разговоры, и со многими их доводами соглашался, но на этот раз счел неприемлемым, чтобы такие беседы слушала Ри. От всего этого она и так настрадалась, когда училась в Пекине. К тому же ее могли скомпрометировать. Поэтому я решил, что нам лучше уйти, даже несмотря на обещания Кавамуры открыть еще шампанского и заверения в том, что «мы среди друзей». Когда же я начал настаивать, он наклонился ко мне и сказал, обдав легким запахом алкоголя и сигар: «Друг мой, наш народ не имеет ни малейшего представления о том, как японцев здесь презирают. И это наша вина, это вы понимаете?»
Я был очень удивлен цинизмом Кавамуры. Пожалуй, он в чем-то был прав. Но я все еще верил в нашу идею. Без веры в то, что считаешь правильным делом, твоя жизнь бессмысленна, как нескончаемая вечеринка. Поэтому я утащил Ри от Чжао Дана и Чжана Шэхвана, которые преодолели свою сдержанность и уже теснили ее в угол, точно пара диких котов, ждущих момента, чтобы напрыгнуть на добычу. Бедный ребенок, ей так нравилось внимание окружающих. Ради ее же блага мне пришлось это прекратить.
Я не стал рассказывать Амакасу об этой вечеринке и о том, как вел себя Кавамура, потому что на самом деле тот был замечательным человеком, который по-настоящему заботился о Китае. Конечно же в каждой корзине слив всегда найдется несколько гнилых, которые вечно подпорчивают остальное. Так было и в Китае. Я остро это чувствовал, когда видел кучку офицеров военной полиции, с важным видом заходящих в китайскую лавку и забирающих все, что им приглянулось, бесплатно. Или когда проходил от Садового моста к своему «Бродвей Мэншен» и смотрел на местных, часами стоявших в длинных очередях — на зимнем ли холоде, в летнюю ли жару или под проливным дождем — лишь затем, чтобы получить несколько ударов палкой за малейшее нарушение правил, которых они почти не понимали. А когда седого старика ударили по лицу перед всей его семьей за то, что он недостаточно низко поклонился одному из наших солдат, старый китаец ничего не сказал, но презрение в его глазах я не забуду до самой смерти. Я видел, как одетого в лохмотья маленького мальчика два солдата секли хлыстами за то, что он пытался украсть картофелину, всего одну картофелину, чтобы не умереть от голода. Это был всего лишь мальчуган лет пяти. А японцы, гражданские, шли себе по мосту, притворяясь, что ничего не видят. Я слышал душераздирающие вопли его матери, но ничего не сделал, поскольку тоже спешил по своим делам на другой берег реки.
В такие моменты я старался думать о многих хороших японцах, любивших Китай так же искренно, как и я. Таких, как Кавамура, чьи картины фактически являлись кирпичами, из которых строилась новая азиатская цивилизация. Или отец Ри, старый игрок, очень сердечный человек, несмотря на все свои пороки. Или даже Амакасу, в жилах которого тек свинец вместо крови, но в чьей преданности Новой Азии я никогда не сомневался. И наконец, о самой Ри, чья вера в человечество заставляла мое сердце биться сильнее. Она и не догадывалась, что в минуты отчаяния одна лишь мысль о ней придавала мне силы продолжать то, что начато. У нее было чистое сердце, у этой японской женщины, которая жила и играла под китайским именем. Она возрождала мою веру в Японию и в нашу миссию в Азии. Но на любовь нужно отвечать взаимностью, если хочешь получить ее плоды. Мы очень нуждались в доверии наших китайских друзей. И я должен признать — Кавамура был прав. Их доверие слишком часто подрывалось тупостью наших соотечественников.
22
Цзян Цинь (1914–1991) — киноактриса, одна из самых влиятельных женщин в истории Китая XX в., последняя жена Мао Цзэдуна. В Шанхае описываемого периода была арестована за революционно-подрывную деятельность, но отпущена три месяца спустя.