23
Никогда не думал, что такое возможно, но Шанхай оказался разрушен еще сильнее, чем раньше. Американцы бомбили Хункоу[25] — район, в котором европейские евреи нашли убежище под нашей защитой. У кинотеатра «Бродвей Синема», что на Вэйсайд-роуд, взрывной волной разбило крышу. По всей улице разметало клочья афиш. А там, где была булочная Зигфрида, в земле зияла огромная дыра, набитая мокрым мусором. Гостиницу «Катэй» и другие здания на шанхайской набережной обнесли мешками с песком и заграждениями из противопехотной колючей проволоки. Даже мой «Бродвей Мэншен» больше напоминал крепость, чем многоквартирный жилой дом. Я с облегчением узнал, что Кавамура уехал по делам в Пекин. По крайней мере, это даст мне небольшую отсрочку. Зато меня неприятно поразила другая новость: Ри переехала жить в его апартаменты на улице Ферри. Я не думал о чем-либо неприличном. Кавамура был джентльменом. Просто мнe очень не хотелось, чтобы Специальная полиция села на хвост и ей.
Жара стояла невыносимая даже по меркам Шанхая. Стоило выйти из здания, как тут же хотелось бежать, чтобы принять ванну и сменить белье. Но даже приличный кусок мыла было не достать без особых связей. Над бухтой Сучжоу поднимался зловонный пар. Запах смерти и разложения был так силен, что пропитывал всю одежду. Я обзвонил моих китайских друзей, но ни с кем не смог повстречаться. Одни уехали, другие заняты, у третьих еще какие-то уважительные причины. Даже мой старый приятель Чжан Сонрэн, который всегда угощал меня китайской едой в гостинице «Парк», оставил сообщение, что нездоров и в этот раз со мной встретиться не сможет. Бар Старины Чжоу, мое постоянное убежище в старой части французской концессии, оказался закрыт. А сам Старина Чжоу умотал в свой родной Шаньдун.
«Добрый друг» на улице Ююэн был все еще открыт. Я попал на вечеринку в честь новой любовницы «графа» Таками — индийской принцессы. По крайней мере, так он ее называл. Шанхайцы могут хвастать чем угодно. Ходили, правда, слухи, что она — обычная девчонка из бара в Бомбее, которую однажды подцепил пьяный английский торговец и, сраженный ее чарами, немедленно на ней женился, а потом перевез в Шанхай, где после полугода супружеской жизни «принцесса» связалась с русским аристократом, державшим игровой зал на Джесфилд-роуд. Сам же «граф» Таками, чей титул был таким же липовым, как и титул его подружки, не кто иной, как старый плут с Гавайев, сколотивший капиталец на продаже китайцам наркотиков сомнительного качества.
Народ танцевал под американскую «черную» музыку, запрещенную в Японии, но которую постоянно крутили на англоязычных радиостанциях, чтобы американцы предавались ностальгии, — одна из абсурдных идей, которыми бредили наши специалисты по пропаганде. Таками в белом костюме пошатываясь, таскал свою «индийскую принцессу» по танцполу. Из-за опиума, паленой русской водки или бессонных ночей на бесплодных угодьях ночных клубов она выглядела ужасно. Лицо ее распухло и покрылось серыми пятнами. Я помахал ей. Она обернулась в мою сторону, качая руками в такт музыке. Но похоже, так меня и не увидела.
Музыка гремела просто оглушительно. Я никогда не понимал эту любовь американцев к африканским барабанам. Относятся к неграм как к рабам, а сами танцуют под их музыку. Капитан Пик, русский специалист по еврейскому вопросу, с губной помадой, размазанной по губам и подбородку, вырядился в женское бальное платье. Его глаза блестели, как в трансе. То же самое выражение я заметил и у других присутствующих на этой вечеринке. Четверо из пяти присутствовавших японских офицеров, сняв кители, сидели вокруг стола с какими-то русскими девицами. У одного из военных из-за пояса торчала толстая пачка банкнот, похожих на старые русские деньги. Сидевшая у него на коленях девица, закинув голову, пронзительно визжала, а один из его собутыльников, стянув с ее плеч платье, поливал из коктейльного бокала, точно клумбу, ее голую грудь. Я попытался заговорить с Таками, но он не смог произнести ничего вразумительного. «Горячие орешки! — только и кричал он. — Горячие орешки!» Я так и не понял, что он имел в виду. Да, полагаю, он и сам не знал.
День ото дня новости становились все хуже. Хотя людям не дозволялось слушать вражеские радиостанции, это делали все, и я заметил перемену в китайцах, которые больше не ежились как собаки, опасаясь побоев, перед каждым человеком в японском мундире. Они видели, что наша игра проиграна. Я понимал их чувства. Да и кто их мог за это винить? Будь я китайцем, я бы чувствовал себя точно так же. Иногда я жалел об этом, но я был японцем и ничего не мог с этим поделать. Родную кровь, как и линии на ладони, не подделаешь. Китайцы слишком долго страдали. Пора было заключать мир. Нам не нужно было воевать с Китаем — да-да, особенно с Китаем. Это было нашей громадной исторической ошибкой. Сумей мы лучше убеждать китайцев в том, что мы на их стороне, уже давно исполнились бы наши заветные мечты, хотя бы некоторые из них; но наши военные руководители посчитали, что они все знают лучше. И решили сражаться до последнего мужчины, женщины и ребенка. Мы, японцы, никогда не могли правильно объяснить свои мысли и действия — настоящие лягушки в колодце. Прав Кавамура. Сейчас китайцы нас ненавидели, и в этом была наша вина.
25
Режимная зона для беженцев без гражданства, или Шанхайское гетто, — территория площадью около одной квадратной мили в оккупированном Японией Шанхае, где до и во время Второй мировой войны были размещены около 20 тыс. еврейских беженцев из нацистской Германии, Австрии, Венгрии, Польши и других стран Европы.