Вот и в этот раз было так же. Я разглагольствовал на темы, которые, как мне казалось, должны заинтересовать его: о буддистских скульптурах, которые я видел в храме Энгаку-дзи, о новом фильме, идущем в Токио, о событиях культурной жизни Японии. Он кивал, как всегда, говорил «да, верно» или «я с вами согласен» — иногда по-английски, иногда по-японски с сильным акцентом, — но я не мог сказать, со мной ли он в эти минуты. В то же время Исаму вовсе не был рассеянным. Когда Ёсико сказала: «А вы вдвоем вечно говорите о сложных вещах!», он обернулся к ней с нежной улыбкой и ответил:
— Ты права. Говорить стоит лишь о том, что находится перед нашими глазами. О птицах, солнце, цветах вишни, о камнях. Все ответы кроются в них. Нужно просто знать, как их найти.
— Так, может, устроим небольшой ланч? — радостно предложила Ёсико.
Так и прошла вторая половина дня: мы сидели на татами у открытой раздвижной стены и пялились на райские кущи. Ничто в том пейзаже — ни бамбуковые рощицы, ни цветки сакуры, ни рисовые поля, ни пруды с разноцветными карпами, — ничто не напоминало о том, что мы живем в середине XX века. В своих владениях Намбэцу запретил телефоны, чтобы уродливые телефонные линии не мешали наслаждаться видом природы. Если глаз не мог заметить ни одного признака современного мира, то нечто подобное происходило и со слухом: вокруг не звучали ни радио, ни громкоговорители — низких механических шумов, которые уже в то время отравляли японцам жизнь. Комната, в которой мы сидели, была абсолютно пустой, лишь на стене висел одинокий свиток — портрет смеющегося монаха.
— Ах! — сказал Исаму. — Это мой мир. До самой смерти не хотел бы уезжать отсюда…
— Но, дорогой, — сказала Ёсико, — а как же Нью-Йорк, Париж, другие места? Разве тебе не хочется поддерживать связь с мировой культурой?
— Да не с кем там связь поддерживать! — хмыкнул Исаму. — Художественный мир Нью-Йорка мне неинтересен. Они — как свора безмозглых гончих, которые пытаются обогнать друг друга на треке. Бегут круг за кругом, все быстрей и быстрей, не понимая, зачем бегут. Нет! Только вот это и настоящее… — Он втянул носом воздух, чуть демонстративно, как это делает ценитель хорошего вина: — Запах моего детства… — Он притянул к себе Ёсико, обнял за талию. — А еще — запах прекрасной женщины…
— Ах вы, американцы! — запищала она, млея от удовольствия.
Он усмехнулся. Я с облегчением услышал, как звуки гонга из главного дома пригласили нас к ужину. Конечно, я обожал их обоих, но счастье друзей можно вытерпеть только в малых дозах.
Мы сидели на полу за изящным резным столом, прямо под большой деревянной рыбой, свисавшей с потолка. Эта рыбина служила противовесом огромному котлу, висевшему над жаровней с горячими углями, в котором, побулькивая, тушилось рагу из мяса дикого кабана с овощами. Намбэцу приготовил также восхитительные сасими с громадными прозрачными креветками — такими свежими, что они еще нервно подергивались от прикосновения наших палочек.
— Ну и чем он занимается, твой друг? — спросил у Исаму хозяин, не поворачиваясь в мою сторону. Одно из правил японского этикета, к которому я еще не совсем привык. Он что, не может спросить меня напрямую?
— Он… — Исаму задумался.
— Он кинокритик, — вмешалась Ёсико, — очень известный кинокритик, в «Джэпэн ивнинг пост».
— А… кинокритик, — сказал Намбэцу, которого, по-видимому, это не очень впечатлило. — В «Джэпэн ивнинг пост»? Ну, и какие режиссеры ему нравятся?
Желая показать ему, что отлично понимаю его японский, я встрял в разговор:
— Я думаю, этот молодой режиссер, Акира Куросава, очень хорош. Но мне также нравятся фильмы Кейскэ Киноситы,[62]особенно «Кармен возвращается домой» — такой веселый и в то же время такой горький…
Сморщенная голова Намбэцу медленно, как на шарнирах, повернулась в мою сторону. Он внимательно посмотрел на мое лицо — без отвращения или даже осуждения, а скорее просто удивившись.
— Он говорит по-японски, этот ваш друг?
Ёсико взяла глиняную бутылку и собралась церемонно разлить по чашкам из кипарисового дерева охлажденное саке. Намбэцу заворчал, вырвал бутылку у нее из рук и быстро разлил вино сам.
— Из Аомори, — сказал он. — Самое отборное!
Потом налил себе стакан пепси, пригубил, проверяя температуру, и счел ее удовлетворительной.
— Значит, ты можешь есть сасими, да? — В первый раз Намбэцу обратился напрямую ко мне.
— Восхитительно! — сказал я, обмакивая кусочек сырого тунца-бонито в плошечку с чесночно-соевым соусом.
62
Кэйск