А Ливви не шелохнулась. Как будто кто-то ей шепнул: «Подожди», и она ждала. И хотя глаза ее горели под немигающими веками, но раскрытые губы горестно застыли, руки повисли как плети, и стояла она между распростертым на постели стариком и задыхающимся от волнения парнем, напряженная и обособленная, сама по себе.
Первым изменилось лицо Соломона. Это было старое, суровое лицо, лицо болезненное, но, словно под маской, за ним вспыхивало оживление, то спрячется, то промелькнет, то вдруг выскочит, то исчезнет — каждый раз опять исчезнет. В нем мерцала какая-то тайна, и глаза его звали ее разгадать. Эту тайну Кэш охотно выбил бы из него одним ударом своей неугомонной руки, и Ливви не успела бы пролить ни слезинки. Но Кэш только стоял, взметнув руку вверх, в то время как легчайшего жеста, даже дуновения хватило бы, если бы он только знал, как переправить старика через преграду, отделявшую его от смерти.
Что-то мешало взвинченному щеголеватому Кэшу нанести удар, и мешало ему если не тусклое мерцание, таинственно озарявшее изможденное и дряхлое лицо старика, то, уж наверное, чувство стыда при мысли, что сильный и крепкий мужчина может дожить до поры, когда его нельзя ударить без предупреждения. Кэш опустил руку и отступил, став сзади Ливви, как шалунишка школьник, на чью голову нежданно-негаданно вдруг надели бумажный колпак[5].
— Молодые не умеют ждать, — сказал Соломон.
Ливви вздрогнула всем телом и, заливаясь слезами, нагнулась за водой и протянула мужу стакан, но он ее не видел.
— Итак, вот он явился, молодой мужчина, которого ждала Ливви. Что ж, я вам не помеха. Я не помеха. Вот только поглядел я на этого молодого мужчину, оказывается, я его знаю давным-давно, еще с тех пор, как он родился прямо на хлопковом поле, а потом он рос у меня на глазах, Кэш Маккорд, и вымахал наконец здоровенный парень, вымахал и заявился ко мне в дом — оборванный и босой.
Соломон неодобрительно кашлянул. Затем он крепко зажмурился, и его губы зашевелились, словно он читал псалмы.
— Когда Ливви выходила замуж, ее муж кое-чего уже добился в жизни. Он заплатил немалые деньги за свой участок. Когда он привез к себе в дом жену, он устлал листьями платана землю от повозки до порога, и жене его не пришлось касаться земли ногами. Он внес ее через порог в свой дом. А потом он состарился и уже не мог поднять ее, а она осталась молодой, как прежде.
Плач Ливви вторил его словам, как тихая мелодия, подтверждая все, что он говорил. Его губы стали двигаться беззвучно, или, может, Ливви слишком уж бурно рыдала, заглушая его речи, в которых он, наверно, пересказал всю свою жизнь. А потом он сказал:
— Да простит бог Соломону все его большие и малые грехи. Да простит бог Соломону, что он женился на совсем юной девушке и не пускал ее к родне и к сверстникам, которые ее дожидались.
Затем он поднял правую руку и протянул стоявшей около кровати Ливви свои серебряные часы. Он покачал ими у нее перед лицом, и она затихла, слезы перестали капать. Несколько мгновений, как всегда отчетливо и мерно, тикали часы в его гордо поднятой руке. Ливви взяла их. Тогда он опустил руку на одеяло; тогда он умер.
Ливви вышла из комнаты, где лежал покойник. Вместе с ней, крадучись, почти бесшумно, вышел Кэш. Он проскользнул как тень, только блеснули по полу ярко начищенные ботинки да зеленое пушистое перышко сверкнуло в шляпе, словно огонек. В гостиной он упругим прыжком бросился к Ливви, будто длинный черный кот, схватил за талию и закружил вокруг себя, наклоняясь к ее лицу все ближе.
В первое мгновение Ливви не двигала рукой, в которой держала часы Соломона. Затем пальцы медленно разжались, она вся обмякла, и часы упали на пол. Только их тиканье звучало в тихой комнате, и почти сразу во дворе громко запела какая-то птица.
Они кружились и кружились по комнате, приближаясь к сверкающему проему открытой двери, потом он остановился и встряхнул ее. Она замерла в его трепещущих руках, покорная, как наседка. По двору летали иволги, блестело солнце на всех бутылках, заковавших деревья, а среди голых миртов бурной яркостью весны светилось молодое персиковое дерево.
Перевод Е. Коротковой
Золотой дождь
Это была мисс Сноуди Маклейн.
Она приходит за маслом — не хочет, чтоб я заносила его, хоть мне и всего-то дорогу перебежать. Ее муж ушел как-то из дому, а шляпу оставил на берегу Биг-Блэк-Ривер. А ведь лиха беда начало, вот оно что.