Он протер глаза, осмотрелся. Дым и пыль минного разрыва тихо оседали па мокрый блестящий булыжник мостовой. Переулок был по-прежнему пуст. Далеко слева беспрестанно, словно сменяя друг друга, стрекотали автоматы.
«Ладно, на сей раз миновало. — Бухалов поднялся. — Сменю диск, перемотаю портянку и догонять. А то наших только упусти и потом черта с два догонишь! » Магазин автомата он уже расстрелял, а портянка — та беспокоила его с утра. Спешил, когда всех подняли, навернул кое-как, сунул ногу в сапог и бегом.
Он присел на выступ фундамента, поставил автомат рядом и, натужно сопя, начал стягивать сапог. Тот, ушитый для фасона по голенищу знакомым сапожником из бригадной АХЧ[12], снимался туго, соскальзывал с носка подставленной под задник другой ноги. Бухалов плюнул от досады, чертыхнулся, хотел было вытереть лившийся из-под ушанки пот, поднял голову и помертвел. Шагах в десяти от него стояли на тротуаре с автоматами наперевес трое вражеских солдат. Правда, почему-то не в обычной своей серо-зеленой форме, а в другой: в песочного цвета шинелях, в смешных картузиках, в ботинках с обмотками, один — в сапогах.
«Т-так-с, дорогой Леня! Перемотал портяночку! — Не отводя глаз от солдат и глупо улыбаясь им, он потянулся правой рукой за автоматом. — Ну чего вылупились? Все равно ж я вам живьем не дамся! Чего зенки свои выкатили? — И тут же вспомнил: магазин-то пустой! — Точка! Влип! Как суслик! »
— Рус зольдат! — сказал вдруг солдат в сапогах. — Наша никс герман! Наша — мадьяр. Наша — русска плен ходить. Хаза... д-домой ходить. Иртем?
— Иртем! — зло кивнул Бухалов, переводя дух и чувствуя, как отходит захолонувшее сердце. — Сейчас! Отправим вас в плен, чтоб вам! Аж в животе зашлось, думал, помирать срок пришел. — Он все-таки стянул сапог, поглядывая на почтительно ожидавших его венгерских солдат. — Сейчас, потерпите малость.
«Фортуна! — усмехнулся Бухалов про себя. -— Еще, поди, медаль за это выдадут».
Наконец он переобулся, сменил диск автомата, встал, кивнул венграм:
— Давай вперед!
Те шли покорно, настораживаясь при каждом близком разрыве. На углу переулка остановились. Быстро поговорив о чем-то между собой, все трое хотели было свернуть в темневший слева садик.
— Хальт! — крикнул Бухалов, поднимая автомат. — Это вы куда? Хальт! Иртем?
— Иртем, иртем, — поспешно закивал солдат в сапогах. Он знаками, поочередно тыкая в грудь себя и своих товарищей и отчаянно жестикулируя, объяснил, что пойти должен один, а двое останутся. Бухалов не понял, куда и зачем должен пойти этот солдат, но плюнул и махнул рукой:
— Валяй! Но гляди, далеко все равно не уйдешь, если удрать вздумал.
Солдат ушел, и минут через пять в глубине заснеженного садика показалась целая колонна в песочно-глинистых шинелях. Бухалов только захлопал глазами.
Пленный, тот, что был в сапогах, поглядев на него, сказал какое-то длинное слово, потом подошел к стене дома и грязным красным пальцем написал па ней две цифры — «3» и «8».
— Ага! Тридцать восемь человек! — догадался Бухалов. — Порядок! Честно сказать, немного поздновато спохватились. По лучше поздно, чем никогда.
«Вот это трофейчик! — думал он, шагая позади колонны. — Медаль мне теперь наверняка обеспечена».
8
Гарнизон Буды доживал последние дни. Это было совершенно ясно не только самому генерал-полковнику СС Пфеффер Вильденбруху, по и каждому его солдату. Голод, недостаток боеприпасов и полное крушение всех надежд на спасение окончательно расшатали боевой дух немецких частей. А венгерско-салашистские давно уже не шли в счет: каждое утро в них недосчитывали сотни солдат. Побросав оружие, они бесследно исчезали в городских подземельях. А многие переходили на сторону русских, как та группа в пятьсот человек, которая не только сдалась в плен, но уже и дралась на их стороне два дня назад в районе Политехнического института.
Связь с внешним миром практически прекратилась. Радиостанции Гилле, Балька, командующего группой армий «Юг» Велера молчали, и все призывы радистов штаба 9-го горнострелкового корпуса СС, ядра Будапештской группировки, растворялись в безнадежно глухом молчании эфира. Даже надоевших, бессмысленно-однообразных приказов защищать Будапешт до последнего солдата Пфеффер-Вильденбрух больше уже не получал. Кажется, единственное, чего теперь там, в Берлине, хотели от его войск — это сопротивляться в пределах возможного, чтобы хоть еще на полторы недели, на неделю, на пять дней сковать силы русских здесь, на Дунае, помешать их переброске па другие участки Восточного фронта, трещавшего по всем швам.