— Р-разреш-ш-шите долож-жить?
«В дым!» — понял Талащенко.
— Не разрешаю,— покосившись на дремавшего телефониста, негромко, но твердо сказал он.
Никольский вяло поморщился, пожал плечами.
— П-почему... разреш-шите узнать?
— Поговорим, когда проспитесь.
— А! Понимаю... Я выпил... Да. Ну и что? Ну и выпил! Может, последний раз...
— Пистолет! — сухо потребовал Талащенко.
— Пистолет? Э-э! Не выйдет! Я на пер-редовую пришел! Я должен бить немцев! — Никольский, шатаясь, подошел к нему вплотную. Его налитые кровью мутные глаза глядели холодно и жестоко.— Н-не выйдет, понимаешь? — Он поднял растопыренные пальцы к самому лицу комбата и захохотал.— Пистолет! Х-ха! А дулю в-видел?
Побледнев, Талащенко молча поймал его руку, стиснул ее, вывернул за спину и вытащил из расстегнутой кобуры Никольского новенький «ТТ». Сгорбившись, начальник штаба только охнул.
— А теперь спать! — сказал Талащенко.
— М-может, ты меня... п-побаюкаешь?
— Я тебе сейчас морду набью!
Никольский ухмыльнулся.
— А ты... это... ничего парень! Свойский!
— Спать, говорю! Иначе трибунал и штрафная рота!
— А ш-шуму не надо! Не надо шуму! Есть спать! Буду спать, буду!.. Я, знаешь, выиграл!.. Эти... пенги[5] ихние... Тыщи три. Ну и выпил. Вина достали, закусочки... Спиритус винис! «С-сердце к-красавицы...» — попробовал было запеть Никольский, но на втором слово затих, осоловело осмотрелся, покачнувшись, шагнул в темный угол, сел там на пол и откинулся к земляной стене.
— Спать! И никуда но выходить! — сказал командир батальона, толкнув ногой дверь блиндажа.
— Ладно, ладно! Только эт-то... не надо шуму!
Саша, болтавший о чем-то со связными в окопчике рядом с НП, увидев Талащенко, вскочил, как подброшенный пружиной.
— Пошли, Зеленин,— кивнул ему командир батальона.
Глубокий, с обвалившимися краями ход сообщения привел их на позиции первой роты, оборонявшей центр батальонного участка. Солдат почти не было видно, и до ответвления траншеи к окопам взводов комбату и его ординарцу навстречу попались только двое. Пригибаясь, они несли на носилках убитого или раненого, бережно укрытого шинелью, разорванной и залитой кровью. Буро-зеленый солдатский погон отстегнулся от пуговицы и, свисая, болтался в такт их тяжелым шагам. Талащенко и Зеленин молча посторонились, пропустили их.
На самом переднем крае, в стрелковых окопах, было тоже очень мало людей. Это удивило и испугало Талащенко. «Неужели так потрепаны все роты?»
— Где народ? — спросил он у появившегося в траншее Махоркина.
— Кроме боевого охранения все отдыхают, товарищ гвардии майор!
— Бельский... жив?
— Жив.
— Где он?
— Во втором взводе видел. Проводить?
— Идемте.
— Только тут по-пластунски придется, товарищ гвардии майор. Траншея завалена. «Тигр» малость поутюжил. Двоих засыпало, но быстро откопали.
Все трое перебрались через завал и опять оказались в ходе сообщения. Здесь солдат было уже побольше. Кое-кто курил, молча глядя перед собой усталыми глазами. Сержант в полушубке, сидя на корточках, перевязывал себе левую руку. Чуть подальше трое автоматчиков делили сухари.
Бельский, говоривший о чем-то с командиром второго взвода, заметив Талащенко, поднялся ему навстречу, припадая на левую ногу.
— Товарищ гвардии майор, рота приводит себя в порядок!..
— Добре, добре... Чего хромаешь-то?
— Да так, пустяки! Когда в контратаку пошли, меня обратно в окоп взрывной волной отшвырнуло... Упал неудачно.
— Потери большие?
— Подсчитываем, товарищ гвардии майор.
— А у противника?
— Посмотрите сами.— Прихрамывая, командир роты пошел по траншее вперед.— Вот отсюда хорошо видно. Только особенно не высовывайтесь...
Командир батальона остановился возле узенькой сквозной выемки в бруствере, прорубленной специально для наблюдения, посмотрел в сторону притихшего, невидимого противника.
У самого горизонта, в красно-багровых неподвижных тучах, сверкало заходящее солнце, и отблески зари окрасили снежное поле перед окопами в ало-кровавые с фиолетово-синим отливом тона. Продолговатыми пятнами чернели на снегу трупы убитых немецких солдат. Метрах в ста от окопов стоял «тигр». Из-за его башни тянулся густой столб черного дыма. Неподалеку горел второй немецкий танк. Поле было вдоль и поперек исполосовано широкими рубчатыми следами гусениц.
Талащенко обернулся к Бельскому: