Мельник и бакалейщик Филипп Смагин — тот всегда скликал «помочь», собирая бедноту. Целое лето она ему ремонтировала плотину задаром. С рассвета до заката бабы уминали ногами землю, перетаскивали хворост, подрывали дерн за одно только, чтобы вдоволь поесть.
Еще хорошо помню очереди бедняков ко двору Онисима Крупнова. Это было бы в бесхлебицу, в недороды. Он ссужал тогда взаймы пуд — брал за него потом два. А если уговор был расплачиваться трудом, то он уж высасывал из жертвы живую силу со сноровкой паука.
«Капкан, верный капкан, — говорили в таком случае. — Он из него попьет кровушки… начисто высосет…»
«Мирская взаимопомощь», которой умилялись прекраснодушные историки, была на самом деле настоящим капканом для бедных и самой «добропорядочной» формой наживы для богачей. Вдруг богатый объявлял, что у него «крайняя нужда», а одному ему никак с ней не справиться, необходима помощь сельского мира. Попросту говоря, у него есть трудоемкая работа, заплатить за нее, как положено, он не хочет, вот и ищет случая проехаться на даровщинку. Это всегда: сооружение плотины или мельницы, или оптовая перевозка стройматериалов, или обмолот нескольких застоявшихся скирдов хлеба. На «помочь» откликалась и шла, конечно, одна только голытьба в надежде на сытый обед и выпивку. Платы за «помочь» никакой не полагалось, она и называется «мирская помочь». Только бедняку скликать «помочь» не на что и не для чего. Помощью пользовались лишь очень зажиточные, провертывая трудную хозяйственную операцию за счет живой силы бедняков и отделываясь при этом только даровым деревенским угощением.
Был и другой бич для бедноты — власти сельские — старшина, урядник, волостной писарь. В их воле было увеличить налог или уменьшить, прижать мужика, посадить в кутузку, высечь. Взыски недоимок, кто их видел, — непередаваемо жестокое зрелище. За недоимку отнимали единственную коровенку от кучи детей, забирали самовар, если он был, последний бабий платок, стаскивали последнюю с мужика шубенку. И все это проделывалось свирепо, с угрозами, на глазах у дрожащих от страха оборванных ребятишек. Неплательщика засекали розгами до смерти на глазах у всех. У меня и сейчас закипает сердце, когда воображение воскрешает эти картины.
Чтобы избежать мук и такого позора, бедняк еще зимою спускал за бесценок предстоящий урожай, это называлось — «продать корень». Как эта голая правда страшно звучит — «продавать корень». И с этого момента неумолимая судьба толкала его в разряд пропащих бобылей, а из бобылей прямая дорога к нищим. Случайных причин обнищания было множество у мужика. Но решающая — всегда одна — жестокая, неумолимая, бесчеловечная корысть богача.
Закоулки, в которых беднота ютилась, называли обязательно как-то уж очень презрительно: «Голошубиха», «Раздериха», «Мусорные выселки». И когда говорили: «Иди на село», то подразумевали только улицу, населенную зажиточными, а о бедняках выражались иначе: «Он живет, имейте в виду, не в самом селе, он живет на Мусорных выселках». Не только эта территория или взрослое население, живущее на ней, но даже дети, рожденные там, несли на себе печать открытого презрения[3].
Глумиться над ними мог всякий, кто только хотел и как хотел. Например, мы выходили открывать воротцы на выгоне приезжающим с базара. Любимым занятием пьяных богачей было бросать нам, ребятишкам, вяземские пряники или грецкие орехи. Давя друг друга, мы свирепо толкались и ползали по земле. А тот стегал нас длинным кнутом и хохотал. Другим занятием богачей было: бросать в омут на самые опасные места — водоверти — свой ремень или сапог. Тому, кто его вынет со дна, давался леденец. Случалось, что ребята задыхались на дне, не желая вылезть пустыми, и тонули, но это не останавливало следующих тут же вскоре лезть в то же самое место. Чаще всего нас самих бросали в трясину или в омут с крутого берега и гадали — выплывет или нет и потешались над теми, которые начинали тонуть и пускали пузыри или отчаянно, но беспомощно барахтались в засасывающей тине. Я много раз захлебывался и шел ко дну, — выручал случай. Один раз меня вытащил пастух, другой раз нащупали багром на дне реки и вынули без сознания, но откачали.
На масленице богатые за гостинцы впрягали в санки наших «келейниц»-девок с Мусорных выселок и катались на них по селу. А летом, в праздничные дни, когда гуляли на лесных полянках, беднячки-девки в застиранных и заплатанных сарафанах пугливо глядели на хороводы, прячась в зарослях лозняка. Подгулявшие парни устраивали на них шумные облавы. Они ловили их, завязывали им юбки над головами, выталкивали их из леса на середину гульбища и гоняли их в кругу улюлюкающей толпы[4].
3
«Ни в одной стране в мире крестьянство не переживало и после «освобождения» такого разорения, такой нищеты, таких унижений и такого надругательства, как в России» (В. И. Ленин, Соч., 3-е изд., т. 15, с. 109).
4
Беднота не имела своих историков. В мировой литературе были, в сущности, только две превосходные книги на эту тему: Энгельса — «Положение рабочего класса в Англии» и Флеровского — «Положение рабочего класса в России». Вот и все. Людям, довольным и сытым, всегда было приятнее предаваться изысканиям более элегантным: оттого есть многотомные истории всяких сокровищ и коллекций, картинных галерей, но нет историй бедности и нищенства, бродяжничества, батрачества, босячества, голодовок, засух, градобития, словом, подлинной истории народных бедствий.