— Расквасили рожу? — сказал отец со сдержанным гневом. — Жаль, совсем не угробили. Стоило бы.
— Да, расквасили, — ответил я ему в тон. — Да, совсем пока не угробили.
— В дурацких твоих книжках, видать, написано, чтобы с «золотой ротой» якшаться. Хороши книжки… чтобы старым старикам седые бороды рвать.
— Да, в книжках! — ответил я ему в тон. — В книжках написано, чтобы богачам бороды рвать. Отец, не перечь, я могу каторжных дел натворить…
Я схватил стол, поднял его и опрокинул. Солонка покатилась отцу под ноги, и священная соль, которую мы тратили по крупицам, просыпалась под порогом. Потом я снял часы-ходики и бросил их об пол. Медные колесики поскакали во все стороны. Восторг отчаянного наступления еще бродил во мне, душил меня. Он требовал выхода, как неотработанный пар. Я заговорил сумасбродно и дико, весь горел, как в огне, и кричал, и топал, и простирал руки вперед, кричал как заклинание:
— Я могу каторжных дел натворить, отец! Сознаешь ли ты раны, наболевшие в сердцах бедняка? Слезы престарелых «келейниц»? Мы боремся, отец, за благо всего мира, за землю и за волю. Против гадов всего света! И потому, отец, ясно, к какой стороне примкнуть и где оппортуна… И ежели ты разобрался бы, где святая правда…
— Полоумный, — серьезно сказала мать. — Что с него, дурака, спрашивать? Полоумный, как Агафьюшка. Не перечь ему, отец, Христа ради, еще повесится. Такие завсегда вешаются по дурости.
— С себя шкуру на ремни отдам, только поди да удавись, — сказал отец.
— Боже мой, милостивый, беда над головой, беда неминучая! Раз про правду закричал, то тюрьмы не миновать. Это всегда так: как только дуракам в тюрьму садиться, они про правду говорят. Вон, как Яшка наш, бывало. Эх ты, Сеня. Дубовая ты башка! Кричи — не кричи, стучи — не стучи, свет досками заколочен.
Мать горько зарыдала. Но пыл мой все еще не остывал, и я все кричал, все топал, все махал над отцом окровавленными руками:
— Когда мы жили в «кельях», тогда ты, отец, понимал горе бедняка. У нас была курная изба[5], и ты батрачил и изнывал на поденщине, и тогда ты дружил с такими, как ты сам, и говорил о богатых мужиках справедливые речи: «Им легко мошну растить: на них все село батрачит». А когда ты, отец, оперился, подросли помощники — дети, и собирать стали по трактирам чаевые, и ты обзавелся на те чаевые лошадью, коровой и даже парой овец, ты нос кверху поднял, ты потянулся к мироедам и стал повторять их песню: «Трудились бы!.. Не были бы бедняками… Распухли, одурели от лени, только жалобы одни, а известно, для лежебоки и солнце не в пору всходит…» Как это называется? Это ренегатством, отец, называется…
Отец притих, первый раз меня испугался.
А я все ходил по избе с обнаженными ссадинами и кровоподтеками, все приискивал слова, одно увесистее и мудренее другого. Я готов был на все, решительно на все.
После этого мы каждый день сходились на околице и охраняли копающихся строптивых «келейниц». Мужики с середки явно сдали. Они попытались еще раз дать нам бой, но уже на основе писаного беззакония. В земотделе тогда окопались тихони, прохвосты и проныры Керенского. За взятку, а также под страхом быть замордованными, они охотно фабриковали любые постановления и решения. И они за пуд меда сфабриковали для наших мужиков «решение», запрещающее бедноте копать околицу. Но когда «решение» нам доставили, околица уже была вся взрыта и даже огорожена свеженьким частоколом. Опять, как ракета, вспыхнула борьба с той же неукротимой силой уже за уничтожение городьбы. Но тщетно. Актив бедноты к тому времени вполне сложился, вызрел, и одолеть его было уже невозможно. Он сложился стихийно и стал ядром будущего комбеда.
НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ
Все, знающие дело и бывшие в деревне, говорят, что наша деревня только летом и осенью 1918 года переживает сама «октябрьскую» (т. е. пролетарскую) «революцию».
За церковной оградой, под тенью дряхлых берез и плакучих ив, сидели, и лежали, и стояли мужики, бабы, ребята со всего села. День был воскресный, поэтому неторопливо толковали они о своих обыденных делах: как заделать прорехи прясел, через которые скотина уходит в рожь, как уберечься от пожаров, потому что каждое лето село горело и все-таки нерадивые хозяева не ставили у изб кадок с водою.
Некоторые мужики, сбившись в группы, вели свои разговоры. Филипп Смагин, с жиденькой седенькой бородкой, в штанах с рваными коленками и весь в заплатах, про которые на селе ходили легенды, будто бы под каждой зашита тысяча, говорил старикам, все матерым хозяевам:
5