Любопытно заскучавшему князю: не живал ли здесь дед его, Иван Иванович, получивший в удел Звенигород, как сам Юрий, ибо у покойного государя Ивана Даниловича он был вторым сыном, опять-таки как сам Юрий. Дед стал впоследствии великим князем Московским по смерти бездетного Симеона Гордого. Юрий уже не станет. Старший брат его не бездетный, главное — не бессыновний!
Князь раздражался скрипучими половицами, шаткими лестничными перилами. Одно утешало: с ним в Звенигород из Москвы прибыли Борис Галицкий и даже Данила Чешко, уж не говоря о Морозове, который все свои книги сюда привез. Этим давал понять: как и Борис с Данилой, он из московских бояр переходит в удельные. Короче, инокняженец[77]! Поступок Морозова с Галицким не удивил князя: испытанные споспешники — ближе некуда! Бывший дядька с бывшим учителем. А вот Чешко? Всего-то сосед по кремлевскому житью-бытью, приятный знакомец. Полюбопытничал бы, что подвигло пожилого боярина сменить князя, да язык не отваживается: дело сугубо личное.
Все-таки Юрий не стерпел, при случае спросил Галицкого, когда в скучную зимнюю пору сидели в его избе у открытого очага. Борис любил смотреть на огонь. Звенигородское его жилье — дом на подклете, пятистенка с сенями, двумя покоями и большой русской печью. Младший брат Федора, только что оженившийся, обживал новый терем, небольшой, но затейливый, со многими острыми башенками на немецкий лад, правда, не каменными, — сосновыми. Борис же коротал век вдовцом, с единственным слугой Ивашкой Светёнышем, вернувшимся к своему господину, чтобы мыть, стряпать и все хозяйство вести. Не по скаредности существовал таким образом потомок галицких княжат, просто любил тишину. И еще любил сам растапливать печку-обогревательницу, рядом с которой проводил время в мыслях, возжигаемых пламенем. Сперва клал на-под шесть поленьев клеткой. Над ними из трех других сооружал двускатную крышу. Подкладывал под свое строенье бересту и подносил кресало…
— Открой мне, Борис Васильич, — сел рядом князь, — с чего бы Данила Чешко сменил серебро на медь, то бишь службу в златоверхом тереме на прозябанье в удельном граде. Ужли причина в моих достоинствах? Или так привязался к бессчастному, однако доброму князю? Ведь если подумать: я рассорился в пух и прах с государем-братцем — Даниле назад ходу нет!
При этих словах мысленному взору Юрия вновь представилась их последняя встреча с Василием. Происходила она в той самой комнате, где в свое время беседовал с татунькой. Все шло спокойно, пока дело касалось Вятки. Договор с Хлыновской республикой московские бояре одобрили. Неудача с набегом на Заволочье — пустяк: главное, Новгород потрясли слегка, — пусть задумается. «Твой приезд — очень кстати, — обнял брата Василий. — У меня — сын! Будущий государь! Станет вам, моим братьям молодшим, вместо отца. Дай на это свое согласие. Андрей с Петром уже дали. Константин, думаю, перестанет упрямиться. Вот готовый лист. Тут все прописано. Надобно лишь заверить хартийку твоим именем». Юрий отказался наотрез. И — пошло, поехало! Ох уж эта татунькина новина: престол наследует сын! Хотя расстались без скверных слов, но будто бы не родными братьями, а чужими людьми. С тех пор Юрий с семьей в Звенигороде.
Галицкий смотрел на огонь. Черный дым широким рукавом выползал из жерла в устье печи и втягивался над предплечьем в трубу. Огонь накапливал мощь. Вот дым съеден пламенем. В печной огненной купине проступил черный остов дровяной клетки.
— Господин мой, князь Юрий! — проговорил Борис, — не величай ты меня Васильичем. Мы с Четком и Морозовым люди меньшие. Ценить князя за доброту, за его достоинства и вообще проявлять высокие свойства души — удел вящих, больших людей. Нам же надобен властелин, коего не сшибут, словно бабку в городошной игре. Какой-нибудь Иван Кошкин подобного оборота дел не боится. Он, как его отец, самоценен и самодостаточен. Нас же сбить — до конца погубить. Прости за грубую откровенность бывшего дядьку своего, Юрий Дмитрич.
Князь встал, вдыхая сладкий запах березового горения.
— Я тебя не понимаю, мой друг. Чего-то не договариваешь. Откровенничай, однако, до конца.
Галицкий сгреб кочергой горячие уголья в кучу и тоже встал. Он был на голову ниже Юрия.
— Добро, господине мой. Слушай, как на духу. Напряги память. Вспомни: за десять месяцев до тяжелых родов великая княгиня была посылана мужем в Вильну, к отцу своему Витовту, утрясти разногласия из-за Новгорода и Пскова между тестем и зятем. Уж очень явно стал покушаться властолюбивый литвин на два древних исконно русских города на Волхове и реке Великой. Дочь, кажется, преуспела остудить отцову горячность.
— При чем тут Витовт? — не понял князь.
— При том, — терпеливо поведывал бывший дядька, — что преуспела Софья и в ином. По слухам, продолжила старую любовь с воеводой Витовтовым, покорителем женских сердец. Его имя — Доброгостий Смотульский. Спустя девять месяцев на свет явился Василий Второй. Говорят, ничем не похож на Первого.
— Сплетни! — возмутился Юрий. — Языки без костей!
Галицкий измельчил жар в печи и закрыл жерло железным листом.
— Языки утверждают, — упрямо продолжил он, — что Василий Дмитрич заподозрил супругу в неверности. Мыслит вместо мнимого сына объявить наследником истинного родного брата. Иначе говоря, — твою милость.
Юрий Дмитрич заходил по избе, не произнося ни слова. Борис тем временем поставил в предплечье горшок с репой, которую любил пареной, политой коровьим маслом.
— Благодарствую на твоей откровенности, — сказал князь. — Однако же хочу прочно уговориться: поскольку с братней стороны ни малейших шагов в подтверждение твоих слов не видно, давай забудем о них. Я не слыхал, ты не молвил.
Юрий ушел в твердой решимости хранить происшедшее за семью замками. Но легко решить, трудно выполнить. Жаркой ночью, усладившись прелестями жены, князь запрокинулся на низкой подушке, борода — в потолок, взор — в себя, под закрытыми веками. Рад был довольности Анастасии, ощущал, что оба настолько проникли друг в друга, так слились каждой мышцей, воистину — одна душа в двух Телах! Спору нет, у них все едино! И не может не быть ключей от замков чужих тайн.
— Знаешь ли, жизнь моя… — начал князь.
Покуда единственная свеча оплывала и догорала в большом медном подсвечнике, муж сообщил жене все, что услышал о Софье Витовтовне и ее новорожденном сыне.
Княгиня помолчала. Вокруг воцарилась полная темнота. Князь спросил:
— Ты не дремлешь?
Она прошлась по дородному его телу ласковыми перстами.
— Вспоминаю… Доброгостий Смотульский? Видела его в Смоленске, в Вильне, даже в орденских землях, когда Кейстутов сын был в изгнании. Такой стройный витязь с кольчатыми усами, треугольной бородкой, пышноволосый, смеялся заливисто. Не знаю за ним женолюбства и женобесия, наблюдала лишь, как он был занят Софьей. Оба пользовались малейшей возможностью, чтоб остаться наедине. В Литве, правду сказать, с этим не столь строго, как в Московии. То в саду исчезнут, то в лесу на празднике. Неказистая Софья млела от Доброгостия. Брачная клятва княжича из Москвы с детства тяготила ее. Юный же воевода хотел устроить свою судьбу близ великого властелина. Странно, что ныне они снова встретились. Я полагала, в битве при Ворскле отчаянный Смотульский погиб.
— Выходит, не погиб…
Дни потекли за днями, а из Москвы не было ни слуху ни духу. Прекрасный лик Анастасии мрачнел, как вечерний восток. Муж объяснял ненастье жены убожеством удельной жизни после московской: ветхие худые хоромы, невзрачный город!
Княжьими хлопотами стала возводиться новая дубовая стена звенигородского кремника взамен старой сосновой. Стучали топоры, пели пилы, солнечно золотилась стружка, собираемая в бурты на вывоз. Княгиня с крыльца двуэтажных хором иной раз наблюдала за строителями, потом говаривала мужу: «Огораживаешься! Боишься, не возьмет ли в осаду государь-братец твою твердыню?» В шутку говаривала, хотя и не смеялась, пасмурная, как всегда.
77