— Но это же ужасно! — в голосе патриция звучало искреннее потрясение. — Признаюсь, я не знал, как обстоят дела. Благодарю тебя, Феодора, за то, что привлекла моё внимание к этой беде. Будь уверена, я поговорю об этом со своим дядей. Скажу по секрету: с помощью Прокопия, блестящего молодого юриста, который уже хорошо потрудился для нас, мы сможем разработать проект тех мер, которые со временем станут законами!
— Это же замечательно! — пролепетала Феодора, не веря, что её обращение к патрицию возымело такой молниеносный эффект. — Осмелюсь спросить... как долго придётся ждать?
— К сожалению, Феодора, такие вещи всегда требуют много времени. Из того, что ты рассказала, я заключаю, что порочная эта практика достаточно давно укоренилась и распространилась и занимаются всем этим постыдным делом люди безжалостные и корыстные. Однако императорские указы помогали разгрызть орешки и потвёрже. Не сомневайся, дело пойдёт, едва только мы сможем сдвинуть колесо закона. Приходи ко мне через неделю, в этот же день и в это же время — и я скажу тебе, что мне уже удалось сделать.
В радостном возбуждении покидала Феодора дворец. По дороге домой она вспоминала то, отчего её сердце билось чаще. Когда они с патрицием прощались, ей показалось, что признаки беспокойства и тревоги стали менее заметны на его красивом лице. Что это — игра её воображения? Или результат того, что она возбудила в нём интерес и сочувствие к несчастным? Почему он согласился помочь ей — из альтруизма или для того, чтобы произвести на неё впечатление доброго и совестливого человека, у которого слова не расходятся с делом?
На протяжении следующих недель Феодора регулярно встречалась с патрицием. Вначале их разговоры касались лишь юридических деталей правового статуса проституток. Однако с течением времени Феодора и патриций обнаружили сходство интересов в области богословия, некоторых аспектах философии — и беседы их становились всё оживлённее. Когда Феодора благодаря своему запойному чтению книг из библиотеки Тимофея процитировала в своей речи Исократа[42], Юстиниан был откровенно потрясён и с тех пор взял привычку советоваться с ней на равных по любым важным вопросам.
Его уважение позволило Феодоре однажды осмелиться замолвить слово и за монофизитов.
— Патриций, народы Сирии и Египта — подданные Рима. Их единственное желание — поклоняться богу по-своему. Преследуя их, вы рискуете расколоть Империю и утратить половину. Я спрашиваю тебя: стоит ли оно того? И разве справедливо, что великие умы, краса и гордость Рима, Тимофей и Северий, должны страдать за веру?
Патриций заметил с улыбкой:
— Если я Нерон, то ты быстро становишься моим Сенекой. Надеюсь, что я — Нерон молодой, ещё до того, как власть ударила ему в голову. И, как всегда, Феодора, твои слова заставляют задуматься. Ты права — в своём стремлении к единству страны мы с дядей могли и переусердствовать. Я обдумаю то, что ты сказала.
Они сами не осознавали, что между ними зародилась глубокая и прочная дружба, — и наконец настал тот день, когда патриций сам попросил называть его по имени, Юстинианом. После этого вполне естественным показалось и то, что однажды, когда на патриция вновь накатила чёрная тоска, что бывало с ним периодически, Феодора по-дружески спросила, что беспокоит Юстиниана.
Он вскинул на неё глаза — и лицо его превратилось в маску страдания.
— Я так рад, что ты спросила! Я слишком долго держал свою тоску в себе. Но ты, мне кажется, единственная, кто способен меня понять, а возможно, и помочь советом, — он помолчал, а затем перешёл почти на шёпот. — Я проклят, Феодора! Мне кажется, у меня есть дар — увлекать за собой людей. Это ужасный дар — схожий с тем, которым боги удостоили Мидаса. Только в случае со мной страдаю не я, а те, кто идёт за мной!
Прошлое хлестало из него волной боли и раскаяния — гибель Атавульфа и Валериана, поединок с Неархом, фатальная нерешительность перед Сенатом в день избрания Родерика императором... Каждый раз его трусость мешала ему действовать, оставляя после себя чувство стыда и раскаяния.
— Я всё ещё вижу тот шлем во сне! Я до сих пор слышу голос Атавульфа и его отчаянный призыв о помощи! У меня перед глазами Валериан, которого сразило копьё галла... и я чувствую боль от удара, который нанёс сам себе в цистерне Нома! Гляди! От него остался шрам! — Юстиниан указал на звёздочку шрама у себя на лбу. — Правда в том, Феодора, что я приношу несчастье тем, кто сближается со мной.
42
Блестящий оратор и риторик, Исократ (436—338 гг. до н.э.) в своих трудах предлагал примеры и готовые образцы того, как следует вести и выигрывать судебные дела. —